Inalco russe open 2014 Alexandre Diego GARY
Конкурсный текст
Quelques semaines plus tard, Elaine perdit l’usage de la parole. Mot après mot. Lettre après lettre. Tout l’alphabet s’effondrait. Il n’y avait plus l’exorcisme de la douleur. Dans les mots. Elaine renonçait à la parole. À ses servitudes. À ses habitudes. À ses tics de langage. À ses béatitudes. À ceux dont on hérite. Dont on n’arrive pas à se débarrasser.
Les bras m’en tombent. Cette fichue expression. Les bras m’en tombent. Elle, elle ne voulait plus ouvrir la bouche. Ne plus laisser sortir une syllabe, une consonne, une voyelle. Que des rugissements. Que des vagissements. Elle préférait se taire. Se taire infiniment, se taire indéfiniment. Elle n’avait plus rien à dire. Que de la douleur, que des spasmes, des vertiges, des nausées, des envies de fuites éternelles, de poussées suicidaires contre lesquelles elle voulait lutter. Elle voulait rester en vie et se remettre à peindre. Et un jour profiter du soleil quelque part. Elle ne savait pas où mais du soleil, du ciel bleu, des arbres et des étoiles. Un jour rêver une vie à nouveau, parvenir à y croire, sortir de l’enfer, du tumulte de l’horizon noir strié d’une bande bleue et de deux éclairs blancs et gris. De ce tableau, le dernier qu’elle avait peint. Elle ne peignait pour ainsi dire que du noir strié d’un bleu parcellaire, minimaliste, quand elle ne travaillait pas avec la pluie. Alors comment vivre et travailler au soleil ? Toujours la même et lancinante question : avec sa peinture, comment vivre et travailler au soleil ? Il lui fallait de la pluie et une certaine forme d’obscurité. Mais l’obscurité, elle la portait à l’intérieur. Ce n’était sans doute plus un problème. Restait la pluie. Il lui fallait abandonner ses chers métaux où elle crucifiait des aurores si rayonnantes de couleurs. Car voilà, là, elle y parvenait à en introduire, de la couleur, ou à en faire surgir. Il faudrait qu’elle se mette à peindre des choses différentes. Dès ici. Dès l’obscurité. Pour tendre un fil. Avec les huiles ou les acryliques vers le soleil et elle pourrait alors rêver un lieu. Rêver un autre horizon. Emporter ses toiles de métal tout de même. Pour les automnes, pour les hivers. Elle choisirait une contrée où il y aurait quand même quelques semaines de mauvaises saisons pour continuer de travailler à ses métaux, plus périodiquement maintenant. Une évolution beaucoup plus lente. Mais ça lui faisait mal ses échappées libres vers le rêve. Ça lui donnait par avance la nostalgie de la douleur qu’elle avait à vivre car elle allait s’installer dans la douleur désormais. Et ce radioreporter qui avait l’air de vouloir rester, voudrait-il aussi demeurer dans ses bourrasques de douleur ? Jusqu’où serait-il prêt à l’accompagner ? Jusqu’où serait-il prêt à cheminer avec elle ? Il lui tendait la main juste au moment où elle allait tomber dans la folie, elle le sentait. Elle appelait au secours sans crier ni même prononcer un mot d’alerte. C’était comme si après deux très courtes discussions, l’une dans la cuisine, l’autre au pied de l’escalier, elle s’en remettait déjà à lui. Elle ne parvenait pas à le décrire. Il y avait quelque chose d’absent en lui. Quelque chose qui frôle ou que l’on frôle, on ne savait pas très bien. Pourtant elle s’était attachée à son visage. Il lui inspirait confiance malgré sa profession. Sa profession la mettait sur la défensive. Elle comprenait mal qu’on gagne sa vie ainsi, avait-elle envie de dire, avait-elle envie de penser. Ses intromissions, ses effractions, cette curiosité, mais elle lui avait tendu la main quand même. Ce n’était pas parce qu’il l’avait ignorée jusqu’ici, pendant les trois premières semaines de cohabitation, les trois premières semaines d’entretiens avant la fin, la fin brutale, si brutale. Elle n’allait jamais s’en remettre, elle allait sombrer. Est-ce qu’il l’accompagnerait, là où elle allait, cet homme, cet inconnu, ce parfait inconnu ? À qui elle avait demandé qu’il la prenne dans ses bras en bas des marches. Elle n’avait plus senti ses jambes, elle était là, mais debout, d’un coup sans jambes. Elle ne pouvait plus se tenir droite et l’escalier l’appelait. C’était comme cela qu’elle était tombée. Elle s’était fait mal en roulant sur les marches, elle avait dû crier. C’était un coup à se tuer, c’était la maladie de vivre qui commençait. Puis elle avait réussi à donner le change. Je n’ai rien de cassé, je n’ai rien de cassé. Mais elle avait tellement envie de rester sur le sol. À se reposer interminablement de tout.
Результаты
I место
БАЛАШОВА Анна Анатольевна
Образование:
— Санкт-Петербургская высшая школа перевода при РГПУ им. Герцена (2009–2010)
— Русская служба перевода ООН, Нью-Йорк (2010)
— Поморский государственный университет, Архангельск (2004–2009)
Место работы: внештатный переводчик-синхронист
В основном занимается устным переводом в международных организациях, госучреждениях, на конференциях и форумах. Художественному переводу также уделяет внимание, считая его важным для становления переводчика.
Литературные интересы разнообразны: русская и зарубежная литература XX–XXI веков. Среди значимых работ — перевод двух очерков для сборника «Французы, нарисованные ими самими. Парижанки» (НЛО, 2014) в рамках семинара В. А. Мильчиной: «Покровительница» и «Львица».
Планирует и дальше развивать навыки художественного перевода.
Перевод конкурсного текста
Через несколько недель Элен перестала говорить. Слово за словом. Буква за буквой. Весь алфавит распадался на части. Уже не было спасения в боли. В словах. Элен отреклась от речи. От ее скупости, от ее тупости. От ее пустых слов-паразитов. От ее благости. От всего того, что мы получаем в наследство. От чего никак не можем избавиться.
У меня опускаются руки. Дурацкое выражение. Опускаются руки. Нет, она не собиралась больше открывать рот. Ни слога, ни гласной, ни согласной наружу. Только рев. Только вой. А лучше молчание. Бесконечное, безысходное. Сказать ей больше было нечего. Только боль, только дрожь, помутнение, тошнота, желание навсегда исчезнуть, мысли о самоубийстве, которые Элен хотела прогнать. Она хотела выжить и вновь взяться за кисть. И когда-нибудь, где-нибудь, погреться на солнце. Где именно — Элен не знала: лишь бы там было солнце, голубое небо, деревья и звезды.
Однажды вновь захотеть жить, суметь в это поверить, вырваться из ада, укрыться от тревожного, черного неба, рассеченного голубой полосой и двумя вспышками молний белого и серого цвета. От той последней написанной ею картины. Когда Элен не рисовала дождь, она почти всегда писала черные полотна с голубыми фрагментами в духе минимализма.
Но как быть, если придется жить и работать под солнцем? Все тот же неотступный вопрос: с ее привычками в живописи, как жить и работать под солнцем? Дождь и мрак были ей необходимы. Но мрака у нее хватало внутри. Оставался дождь. Элен должна была отказаться от своих любимых металлических картин, на которых перекрещивались сияющие цветные лучи. Теперь нужно было писать что-то иное. С этого момента. Из этого мрака. Протянуть нить из масла и акрила — прямо к солнцу.
Металлические полотна она бы все-таки забрала с собой — на осень и зиму. Поселилась бы там, где по несколько недель плохая погода. Тогда можно было бы продолжить работать с металлом, пусть реже. Развитие шло бы медленнее. Но мечты причиняли боль. Она уже тосковала по страданиям, зная, что боль ее не покинет.
А репортер с радио? Захочет ли он остаться? Как долго выдержит? Как далеко готов зайти? Он протянул ей руку в тот момент, когда она была на пороге безумия. Без крика, без слов она звала на помощь. Пару разговоров — на кухне и у лестницы — и она уже ему верила.
Она не могла его описать. В нем было что-то нездешнее. Но ей нравилось его лицо — оно внушало доверие. Хотя его профессия настораживала. Он входил в ее мир без стука, задавал вопросы, но она все же протянула руку в ответ. Не из-за трех первых недель под одной крышей, не из-за разговоров — просто уже шла ко дну. Пойдет ли он за ней?
Стоя у лестницы, она попросила обнять ее. Вдруг перестала чувствовать ноги. Не удержалась. Упала. Скатилась по ступеням, сильно ударилась. Надо было кричать. Удар мог быть смертельным. Но она только сказала: «Я ничего не сломала». А ей так хотелось остаться лежать и отдохнуть от всего.
I место
БАЛАШОВА Анна Анатольевна
Образование:
— Санкт-Петербургская высшая школа перевода при РГПУ им. Герцена (2009–2010)
— Русская служба перевода ООН, Нью-Йорк (2010)
— Поморский государственный университет, Архангельск (2004–2009)
Место работы: внештатный переводчик-синхронист
В основном занимается устным переводом в международных организациях, госучреждениях, на конференциях и форумах. Художественному переводу также уделяет внимание, считая его важным для становления переводчика.
Литературные интересы разнообразны: русская и зарубежная литература XX–XXI веков. Среди значимых работ — перевод двух очерков для сборника «Французы, нарисованные ими самими. Парижанки» (НЛО, 2014) в рамках семинара В. А. Мильчиной: «Покровительница» и «Львица».
Планирует и дальше развивать навыки художественного перевода.
Перевод конкурсного текста
Через несколько недель Элен перестала говорить. Слово за словом. Буква за буквой. Весь алфавит распадался на части. Уже не было спасения в боли. В словах. Элен отреклась от речи. От ее скупости, от ее тупости. От ее пустых слов-паразитов. От ее благости. От всего того, что мы получаем в наследство. От чего никак не можем избавиться.
У меня опускаются руки. Дурацкое выражение. Опускаются руки. Нет, она не собиралась больше открывать рот. Ни слога, ни гласной, ни согласной наружу. Только рев. Только вой. А лучше молчание. Бесконечное, безысходное. Сказать ей больше было нечего. Только боль, только дрожь, помутнение, тошнота, желание навсегда исчезнуть, мысли о самоубийстве, которые Элен хотела прогнать. Она хотела выжить и вновь взяться за кисть. И когда-нибудь, где-нибудь, погреться на солнце. Где именно — Элен не знала: лишь бы там было солнце, голубое небо, деревья и звезды.
Однажды вновь захотеть жить, суметь в это поверить, вырваться из ада, укрыться от тревожного, черного неба, рассеченного голубой полосой и двумя вспышками молний белого и серого цвета. От той последней написанной ею картины. Когда Элен не рисовала дождь, она почти всегда писала черные полотна с голубыми фрагментами в духе минимализма.
Но как быть, если придется жить и работать под солнцем? Все тот же неотступный вопрос: с ее привычками в живописи, как жить и работать под солнцем? Дождь и мрак были ей необходимы. Но мрака у нее хватало внутри. Оставался дождь. Элен должна была отказаться от своих любимых металлических картин, на которых перекрещивались сияющие цветные лучи. Теперь нужно было писать что-то иное. С этого момента. Из этого мрака. Протянуть нить из масла и акрила — прямо к солнцу.
Металлические полотна она бы все-таки забрала с собой — на осень и зиму. Поселилась бы там, где по несколько недель плохая погода. Тогда можно было бы продолжить работать с металлом, пусть реже. Развитие шло бы медленнее. Но мечты причиняли боль. Она уже тосковала по страданиям, зная, что боль ее не покинет.
А репортер с радио? Захочет ли он остаться? Как долго выдержит? Как далеко готов зайти? Он протянул ей руку в тот момент, когда она была на пороге безумия. Без крика, без слов она звала на помощь. Пару разговоров — на кухне и у лестницы — и она уже ему верила.
Она не могла его описать. В нем было что-то нездешнее. Но ей нравилось его лицо — оно внушало доверие. Хотя его профессия настораживала. Он входил в ее мир без стука, задавал вопросы, но она все же протянула руку в ответ. Не из-за трех первых недель под одной крышей, не из-за разговоров — просто уже шла ко дну. Пойдет ли он за ней?
Стоя у лестницы, она попросила обнять ее. Вдруг перестала чувствовать ноги. Не удержалась. Упала. Скатилась по ступеням, сильно ударилась. Надо было кричать. Удар мог быть смертельным. Но она только сказала: «Я ничего не сломала». А ей так хотелось остаться лежать и отдохнуть от всего.
II место
МЕЛЬНИК Анастасия Витальевна
Место учёбы: Киевский национальный университет имени Тараса Шевченко, Институт филологии, специальность «Перевод», студентка IV курса бакалавриата
Литературные интересы: литература Великобритании, Франции, Германии, Австрии, России XIX—XX вв.еков; современная британская литература (Джулиан Барнс, Салман Рушди, Хилари Мэнтел).
Опыт в области перевода: с 2012 года занимается устным и письменным переводом на внештатной основе (английский, русский, украинский).
Перевод конкурсного текста
Несколько недель спустя Элен потеряла дар речи. Слово за словом. Буква за буквой. Алфавит утратил для неё какое-либо значение. Она больше не находила облегчения в словах. Элен отреклась от речи. Отреклась от своих обязанностей. От своих привычек. От слов-паразитов. Отреклась от блаженства. От тех, кто был до нас. От тех, кто неизбывным бременем тяготеет над нами.
У меня опускаются руки. Ужасное выражение. У меня опускаются руки. С ней всё было иначе. Пропало всякое желание говорить. Не было сил вымолвить ни один слог, ни один звук. Могла только выть. И кричать. Но предпочла молчание. Молчание вечное, неопределённое. Ей больше нечего было сказать. Остались только боль, судороги, головокружение, тошнота, желание вечного покоя и позывы к самоубийству, которым она не желала поддаваться. Хотела продолжать жить. Снова заняться живописью. А ещё в один прекрасный день насладиться лучами солнца. Она ещё не знала где, но так хотела солнца, голубизны небес, деревьев, сияния звёзд.
Хотела однажды вновь наполнить свою жизнь мечтами, поверить в них, выкарабкаться из этого ада, из этой сумятицы чёрного горизонта, изборождённого синей полосой и двумя серо-белыми молниями. Из этой последней написанной ею картины. Изборождённая минималистскими синими мазками чернота — это единственное, что ей удавалось написать, когда она не работала с дождём.
Тогда как же ей жить и творить на солнце? Всё тот же навязчивый вопрос: как ей, с её манерой живописи, жить и творить на солнце? Ей нужны были дождь и определённый вид мрака. Что касается мрака, его она всегда носила в себе. Оставался дождь.
Ей пришлось бы отказаться от своих любимых металлических основ, на которых она истязала лучезарные краски зари. Теперь ей пришлось бы найти другой предмет живописи. Начиная с этого момента. Начиная с мрака. Протянуть нить. Взять масляные или акриловые краски и отправиться к солнцу.
Но основы из металла она бы всё равно взяла с собой. На осень и зиму. Выбрала бы край с несколькими дождливыми неделями в году, чтобы продолжать работать с металлом, но реже. Эволюция шла бы медленнее. Однако мечты причиняли боль. Она заранее тосковала по страданиям, которые ей предстояло пережить.
А радиорепортёр, который, казалось, хотел остаться с ней рядом? Захотел бы он жить в этой буре страданий? Как далеко был бы готов следовать за ней? Она чувствовала, что он протянул ей руку, когда она была в шаге от сумасшествия. Без слов она молила о помощи. Двух коротких бесед — на кухне и у лестницы — хватило, чтобы довериться ему.
Описать его она не могла. В нём было что-то неуловимое. Но она привязалась к его лицу. Оно внушало доверие, несмотря на настораживавшую её профессию. Он вторгался в чужую жизнь из любопытства, но она всё же дала ему руку.
Не потому, что он ничего о ней не знал в первые три недели их встреч. А потому что она шла ко дну. Пошёл бы он за ней? Этот почти незнакомый мужчина, которого она у подножия лестницы попросила её обнять.
В тот день она вдруг перестала чувствовать ноги. Не могла удержать равновесие. Лестница словно тянула её вниз. Вот как она упала. Катясь по ступенькам, она кричала от боли. Она могла погибнуть. Но это стало началом её одержимости жизнью.
Ей удалось его успокоить: «Я ничего не сломала». А на самом деле ей хотелось остаться лежать. Обрести покой.
МЕЛЬНИК Анастасия Витальевна
Место учёбы: Киевский национальный университет имени Тараса Шевченко, Институт филологии, специальность «Перевод», студентка IV курса бакалавриата
Литературные интересы: литература Великобритании, Франции, Германии, Австрии, России XIX—XX вв.еков; современная британская литература (Джулиан Барнс, Салман Рушди, Хилари Мэнтел).
Опыт в области перевода: с 2012 года занимается устным и письменным переводом на внештатной основе (английский, русский, украинский).
Перевод конкурсного текста
Несколько недель спустя Элен потеряла дар речи. Слово за словом. Буква за буквой. Алфавит утратил для неё какое-либо значение. Она больше не находила облегчения в словах. Элен отреклась от речи. Отреклась от своих обязанностей. От своих привычек. От слов-паразитов. Отреклась от блаженства. От тех, кто был до нас. От тех, кто неизбывным бременем тяготеет над нами.
У меня опускаются руки. Ужасное выражение. У меня опускаются руки. С ней всё было иначе. Пропало всякое желание говорить. Не было сил вымолвить ни один слог, ни один звук. Могла только выть. И кричать. Но предпочла молчание. Молчание вечное, неопределённое. Ей больше нечего было сказать. Остались только боль, судороги, головокружение, тошнота, желание вечного покоя и позывы к самоубийству, которым она не желала поддаваться. Хотела продолжать жить. Снова заняться живописью. А ещё в один прекрасный день насладиться лучами солнца. Она ещё не знала где, но так хотела солнца, голубизны небес, деревьев, сияния звёзд.
Хотела однажды вновь наполнить свою жизнь мечтами, поверить в них, выкарабкаться из этого ада, из этой сумятицы чёрного горизонта, изборождённого синей полосой и двумя серо-белыми молниями. Из этой последней написанной ею картины. Изборождённая минималистскими синими мазками чернота — это единственное, что ей удавалось написать, когда она не работала с дождём.
Тогда как же ей жить и творить на солнце? Всё тот же навязчивый вопрос: как ей, с её манерой живописи, жить и творить на солнце? Ей нужны были дождь и определённый вид мрака. Что касается мрака, его она всегда носила в себе. Оставался дождь.
Ей пришлось бы отказаться от своих любимых металлических основ, на которых она истязала лучезарные краски зари. Теперь ей пришлось бы найти другой предмет живописи. Начиная с этого момента. Начиная с мрака. Протянуть нить. Взять масляные или акриловые краски и отправиться к солнцу.
Но основы из металла она бы всё равно взяла с собой. На осень и зиму. Выбрала бы край с несколькими дождливыми неделями в году, чтобы продолжать работать с металлом, но реже. Эволюция шла бы медленнее. Однако мечты причиняли боль. Она заранее тосковала по страданиям, которые ей предстояло пережить.
А радиорепортёр, который, казалось, хотел остаться с ней рядом? Захотел бы он жить в этой буре страданий? Как далеко был бы готов следовать за ней? Она чувствовала, что он протянул ей руку, когда она была в шаге от сумасшествия. Без слов она молила о помощи. Двух коротких бесед — на кухне и у лестницы — хватило, чтобы довериться ему.
Описать его она не могла. В нём было что-то неуловимое. Но она привязалась к его лицу. Оно внушало доверие, несмотря на настораживавшую её профессию. Он вторгался в чужую жизнь из любопытства, но она всё же дала ему руку.
Не потому, что он ничего о ней не знал в первые три недели их встреч. А потому что она шла ко дну. Пошёл бы он за ней? Этот почти незнакомый мужчина, которого она у подножия лестницы попросила её обнять.
В тот день она вдруг перестала чувствовать ноги. Не могла удержать равновесие. Лестница словно тянула её вниз. Вот как она упала. Катясь по ступенькам, она кричала от боли. Она могла погибнуть. Но это стало началом её одержимости жизнью.
Ей удалось его успокоить: «Я ничего не сломала». А на самом деле ей хотелось остаться лежать. Обрести покой.
III место
РЯБЦЕВА Мария Александровна
Город: Новокузнецк
Статус: аспирант ЦПО НФИ КемГУ
Литературные интересы: классика, короткий рассказ, нон-фикшн по астрофизике.
Опыт перевода: художественные переводы с английского, публикации в блоге.
Перевод конкурсного текста
За несколько недель Элен разучилась говорить. Слово за словом. Буква за буквой. Даже от алфавита ничего не осталось. Раньше слова утоляли боль. Теперь нет. И Элен отвергла их. Пустые разговоры. Избитые фразы. Любимые словечки. Дар речи. Непрошеный. Неизбывный.
Руки опускаются. Дурацкое выражение. Руки опускаются. Ей даже губ не хотелось раскрывать. Не издать ни слога, ни гласной, ни согласной. Только выть. Кричать по-звериному. А лучше молчать. Молчать без конца. Говорить больше не о чем. Разве что о боли — как она кружит голову до тошноты, как хочется бежать или покончить со всем. Но она боролась с мыслями о смерти.
Она хотела жить, рисовать, однажды снова найти солнце. Солнце, небо, звёзды, деревья. Намечтать новую жизнь, выбраться из ада, из тьмы с голубой полоской вдали и серо-белыми вспышками. Её последняя картина — чёрный фон с голубыми штрихами.
Как жить и работать на солнце? Всё тот же вопрос. Ей был нужен дождь. Яркий свет она не выносила. Мрак теперь был внутри. Но дождь ничем не заменить.
Раньше она работала с драгоценными металлами и камнями. Умела выманивать цвет. Теперь нужно было другое. Начать с темноты. Протянуть ниточку к солнцу. Придумать новый горизонт.
Она уезжала туда, где бывает плохая погода, чтобы возвращаться к металлу. Но мечты только усиливали боль. Боль не уйдёт никогда.
А репортёр? Хотел ли он остаться? Как далеко пойдёт? Его рука тогда удержала её от безумия. Они обменялись парой фраз — и она уже доверяла ему.
Она не знала, как его описать. Но привыкла к его лицу. Оно внушало доверие. Хотя журналистам доверять сложно. Любопытный, настойчивый — и всё же она протянула руку.
Три недели они жили рядом. Он так её и не узнал. До самого конца. Она была готова уйти. Пошёл бы он за ней?
Она перестала чувствовать ноги. Лестница будто позвала её. Она упала. Катиться было больно. Должно быть, она кричала. Смертельный удар. Начало конца.
Всё цело, ничего не сломано. Но так не хочется вставать. Отдохнуть от всего.
РЯБЦЕВА Мария Александровна
Город: Новокузнецк
Статус: аспирант ЦПО НФИ КемГУ
Литературные интересы: классика, короткий рассказ, нон-фикшн по астрофизике.
Опыт перевода: художественные переводы с английского, публикации в блоге.
Перевод конкурсного текста
За несколько недель Элен разучилась говорить. Слово за словом. Буква за буквой. Даже от алфавита ничего не осталось. Раньше слова утоляли боль. Теперь нет. И Элен отвергла их. Пустые разговоры. Избитые фразы. Любимые словечки. Дар речи. Непрошеный. Неизбывный.
Руки опускаются. Дурацкое выражение. Руки опускаются. Ей даже губ не хотелось раскрывать. Не издать ни слога, ни гласной, ни согласной. Только выть. Кричать по-звериному. А лучше молчать. Молчать без конца. Говорить больше не о чем. Разве что о боли — как она кружит голову до тошноты, как хочется бежать или покончить со всем. Но она боролась с мыслями о смерти.
Она хотела жить, рисовать, однажды снова найти солнце. Солнце, небо, звёзды, деревья. Намечтать новую жизнь, выбраться из ада, из тьмы с голубой полоской вдали и серо-белыми вспышками. Её последняя картина — чёрный фон с голубыми штрихами.
Как жить и работать на солнце? Всё тот же вопрос. Ей был нужен дождь. Яркий свет она не выносила. Мрак теперь был внутри. Но дождь ничем не заменить.
Раньше она работала с драгоценными металлами и камнями. Умела выманивать цвет. Теперь нужно было другое. Начать с темноты. Протянуть ниточку к солнцу. Придумать новый горизонт.
Она уезжала туда, где бывает плохая погода, чтобы возвращаться к металлу. Но мечты только усиливали боль. Боль не уйдёт никогда.
А репортёр? Хотел ли он остаться? Как далеко пойдёт? Его рука тогда удержала её от безумия. Они обменялись парой фраз — и она уже доверяла ему.
Она не знала, как его описать. Но привыкла к его лицу. Оно внушало доверие. Хотя журналистам доверять сложно. Любопытный, настойчивый — и всё же она протянула руку.
Три недели они жили рядом. Он так её и не узнал. До самого конца. Она была готова уйти. Пошёл бы он за ней?
Она перестала чувствовать ноги. Лестница будто позвала её. Она упала. Катиться было больно. Должно быть, она кричала. Смертельный удар. Начало конца.
Всё цело, ничего не сломано. Но так не хочется вставать. Отдохнуть от всего.
IV место
ЛУШЕНКОВА-ФОСКОЛО Анна Викторовна
Город рождения: Саранск
Место работы: Université Paris IV-Sorbonne
Преподаватель перевода, русского языка и литературы. Доктор литературоведения.
Перевод конкурсного текста
Спустя несколько недель Элейн перестала говорить. По словечку. По букве. Алфавит рассыпался. Слова больше не изгоняли боль. Элейн отреклась от языка. От его ограничений. От привычных словечек. От всего, что передаётся по наследству.
У меня опускаются руки. Что за дрянное выражение. Ей хотелось больше не открывать рта. Ни звука. Ни гласного. Ни согласного. Только возгласы. Но лучше — молчание. Вечное. Бесконечное.
Оставались боль, спазмы, головокружение, тошнота, желание исчезнуть, мысли о самоубийстве, с которыми она боролась. Она хотела жить и снова рисовать. Снова наслаждаться солнцем. Где угодно — лишь бы солнце, небо, деревья, звёзды.
Мечтать о жизни, поверить в неё, выбраться из ада, от чёрного горизонта с синей полосой и бело-серыми вспышками. Того самого горизонта с её последней картины. Почти одна чернота с редкими синими штрихами.
Как жить и рисовать на солнце? Всё та же мысль. Ей были нужны дождь и сумрачность. Сумрак у неё уже был внутри. Но без дождя — никак.
Придётся отказаться от металлов, с которыми она добивалась сияющих оттенков. Придётся учиться другому. Начать во мраке. Протянуть спасательную нить маслом или акрилом к солнцу.
Металл она всё же возьмёт — на осень и зиму. Там, где бывает плохая погода. Всё замедлится. Но мысли причиняли боль. Боль поселилась в ней.
А радиорепортёр? Захочет ли остаться? До какой черты пойдёт? Он протянул ей руку в момент, когда она была близка к безумию. Без слов она звала на помощь. Два коротких разговора — и она уже надеялась на него.
Она не могла его описать. В нём было что-то ускользающее. Но его лицо внушало доверие. Хотя профессия настораживала. Он вторгался в её мир, задавал вопросы. И всё же она дала руку.
Три недели интервью — и внезапный конец. Она шла ко дну. Пойдёт ли он за ней?
Она попросила обнять её на лестнице. Ноги подкашивались. Лестница тянула вниз. Она упала. Ударилась. Могла погибнуть. Но это стало началом возвращения к жизни.
«Я ничего не сломала».
Но ей хотелось остаться лежать. Отдохнуть от всего.
ЛУШЕНКОВА-ФОСКОЛО Анна Викторовна
Город рождения: Саранск
Место работы: Université Paris IV-Sorbonne
Преподаватель перевода, русского языка и литературы. Доктор литературоведения.
Перевод конкурсного текста
Спустя несколько недель Элейн перестала говорить. По словечку. По букве. Алфавит рассыпался. Слова больше не изгоняли боль. Элейн отреклась от языка. От его ограничений. От привычных словечек. От всего, что передаётся по наследству.
У меня опускаются руки. Что за дрянное выражение. Ей хотелось больше не открывать рта. Ни звука. Ни гласного. Ни согласного. Только возгласы. Но лучше — молчание. Вечное. Бесконечное.
Оставались боль, спазмы, головокружение, тошнота, желание исчезнуть, мысли о самоубийстве, с которыми она боролась. Она хотела жить и снова рисовать. Снова наслаждаться солнцем. Где угодно — лишь бы солнце, небо, деревья, звёзды.
Мечтать о жизни, поверить в неё, выбраться из ада, от чёрного горизонта с синей полосой и бело-серыми вспышками. Того самого горизонта с её последней картины. Почти одна чернота с редкими синими штрихами.
Как жить и рисовать на солнце? Всё та же мысль. Ей были нужны дождь и сумрачность. Сумрак у неё уже был внутри. Но без дождя — никак.
Придётся отказаться от металлов, с которыми она добивалась сияющих оттенков. Придётся учиться другому. Начать во мраке. Протянуть спасательную нить маслом или акрилом к солнцу.
Металл она всё же возьмёт — на осень и зиму. Там, где бывает плохая погода. Всё замедлится. Но мысли причиняли боль. Боль поселилась в ней.
А радиорепортёр? Захочет ли остаться? До какой черты пойдёт? Он протянул ей руку в момент, когда она была близка к безумию. Без слов она звала на помощь. Два коротких разговора — и она уже надеялась на него.
Она не могла его описать. В нём было что-то ускользающее. Но его лицо внушало доверие. Хотя профессия настораживала. Он вторгался в её мир, задавал вопросы. И всё же она дала руку.
Три недели интервью — и внезапный конец. Она шла ко дну. Пойдёт ли он за ней?
Она попросила обнять её на лестнице. Ноги подкашивались. Лестница тянула вниз. Она упала. Ударилась. Могла погибнуть. Но это стало началом возвращения к жизни.
«Я ничего не сломала».
Но ей хотелось остаться лежать. Отдохнуть от всего.
Поощрение жюри
БЫКОВА Владлена Андреевна
Город: Москва
Профессия: переводчик с французского языка
Опыт в области перевода: в основном перевод технических текстов, ранее художественную литературу не переводила.
Литературные интересы: классическая и современная европейская литература.
Перевод конкурсного текста
Перевод конкурсного текста
Несколько недель спустя Элен потеряла способность говорить. Постепенно, слово за словом, буква за буквой, пока не осталось даже алфавита. Больше не было слов, избавляющих от боли. Она отказалась от речи. От ее границ, штампов и слов-паразитов. От ее заповедей. От всего того, что мы наследуем и от чего не можем избавиться.
Это неслыханно. Идиотское выражение. Это неслыханно. Она больше не хотела открывать рот, чтобы произносить звуки, гласные, согласные. Теперь только рычание. Только писк. Она предпочитала молчать. Бесконечно и неопределенно. Ей больше нечего было сказать. Осталась только боль, спазмы, головокружение, тошнота, постоянное желание убежать и мысли о самоубийстве, с которыми она пыталась бороться.
Она хотела остаться живой и снова начать писать. И когда-нибудь оказаться под солнцем. Она не знала где, но главное, чтобы там было солнце, голубое небо, деревья и звезды. Она хотела придумать новую жизнь, поверить в нее, выбраться из этого ада, покинуть черный горизонт, рассеченный голубой полосой и двумя бело-серыми молниями. Выбраться из этой картины, последней, которую она написала.
Когда не шел дождь, она писала, если можно так сказать о ее картинах, лишь минималистские голубые полосы, разделенные на части. Так как же жить и работать при свете солнца? Все тот же вечный вопрос: с ее живописью, как жить и работать при свете солнца?
Ей нужны были дождь и темнота. Что до темноты, она была у нее внутри. Это больше не было проблемой. Оставался дождь. Ей нужно было отказаться от ее любимого металла, на котором она распинала многоцветную зарю. И ведь у нее же получалось использовать цвет, пусть даже немного.
Ей нужно писать другие вещи. Начиная с сегодняшнего дня. Как только стемнеет. Чтобы через масло или акрил протянуть руку к солнцу. И тогда можно будет представить место. Представить иной горизонт.
Но все же нужно взять с собой свой металл, ведь будет осень, будет зима. Она выберет место, где холодная погода стоит хотя бы несколько недель в году, чтобы чаще работать с металлом. Но эти редкие моменты, когда она позволяла себе мечтать, не приносили ей облегчения. Ей заранее не хватало страдания, с которым она свыклась и которое не собиралась отпускать.
И этот радиорепортер, который, по всей видимости, хотел остаться, захочет ли он жить без этих страданий и волнений? Как далеко он будет готов пойти вместе с ней? Он протянул ей руку именно в тот момент, когда она готова была впасть в безумие, она это чувствовала. Она звала на помощь, ничем не выдавая свою тревогу, не произнося ни единого слова.
И вот после двух или трех коротких разговоров — один на кухне, другой на лестнице — она уже готова была ему довериться. Она не могла это описать. В нем чего-то не доставало. Чего-то неосязаемого, что трудно объяснить.
И все же ей нравилось его лицо. Оно внушало доверие, несмотря на его профессию. Его профессия вызывала у нее беспокойство. Она плохо понимала, как можно зарабатывать на жизнь таким способом — хотелось ей сказать, хотелось ей подумать. Для него не существовало границ, ему все нужно было знать. Но она все-таки протянула ему руку.
Не потому, что он не знал ее, пока они жили вместе эти три недели. Три недели, наполненные разговорами, а после все так внезапно закончилось. Она никогда с этим не справится. Последовал бы он за ней, ведь она его так мало знала.
Она хотела, чтобы он заключил ее в объятия у подножья лестницы. Она не чувствовала ног, а лестница манила ее — и вот она упала. Она ушиблась, когда катилась по ступенькам, и, должно быть, закричала. От такого удара можно было умереть, но она вынуждена была жить.
Ей удалось выдать желаемое за действительное: «Я ничего не сломала, ничего не сломала». Но ей так хотелось остаться лежать на полу. Хотелось вечного покоя.
БЫКОВА Владлена Андреевна
Город: Москва
Профессия: переводчик с французского языка
Опыт в области перевода: в основном перевод технических текстов, ранее художественную литературу не переводила.
Литературные интересы: классическая и современная европейская литература.
Перевод конкурсного текста
Перевод конкурсного текста
Несколько недель спустя Элен потеряла способность говорить. Постепенно, слово за словом, буква за буквой, пока не осталось даже алфавита. Больше не было слов, избавляющих от боли. Она отказалась от речи. От ее границ, штампов и слов-паразитов. От ее заповедей. От всего того, что мы наследуем и от чего не можем избавиться.
Это неслыханно. Идиотское выражение. Это неслыханно. Она больше не хотела открывать рот, чтобы произносить звуки, гласные, согласные. Теперь только рычание. Только писк. Она предпочитала молчать. Бесконечно и неопределенно. Ей больше нечего было сказать. Осталась только боль, спазмы, головокружение, тошнота, постоянное желание убежать и мысли о самоубийстве, с которыми она пыталась бороться.
Она хотела остаться живой и снова начать писать. И когда-нибудь оказаться под солнцем. Она не знала где, но главное, чтобы там было солнце, голубое небо, деревья и звезды. Она хотела придумать новую жизнь, поверить в нее, выбраться из этого ада, покинуть черный горизонт, рассеченный голубой полосой и двумя бело-серыми молниями. Выбраться из этой картины, последней, которую она написала.
Когда не шел дождь, она писала, если можно так сказать о ее картинах, лишь минималистские голубые полосы, разделенные на части. Так как же жить и работать при свете солнца? Все тот же вечный вопрос: с ее живописью, как жить и работать при свете солнца?
Ей нужны были дождь и темнота. Что до темноты, она была у нее внутри. Это больше не было проблемой. Оставался дождь. Ей нужно было отказаться от ее любимого металла, на котором она распинала многоцветную зарю. И ведь у нее же получалось использовать цвет, пусть даже немного.
Ей нужно писать другие вещи. Начиная с сегодняшнего дня. Как только стемнеет. Чтобы через масло или акрил протянуть руку к солнцу. И тогда можно будет представить место. Представить иной горизонт.
Но все же нужно взять с собой свой металл, ведь будет осень, будет зима. Она выберет место, где холодная погода стоит хотя бы несколько недель в году, чтобы чаще работать с металлом. Но эти редкие моменты, когда она позволяла себе мечтать, не приносили ей облегчения. Ей заранее не хватало страдания, с которым она свыклась и которое не собиралась отпускать.
И этот радиорепортер, который, по всей видимости, хотел остаться, захочет ли он жить без этих страданий и волнений? Как далеко он будет готов пойти вместе с ней? Он протянул ей руку именно в тот момент, когда она готова была впасть в безумие, она это чувствовала. Она звала на помощь, ничем не выдавая свою тревогу, не произнося ни единого слова.
И вот после двух или трех коротких разговоров — один на кухне, другой на лестнице — она уже готова была ему довериться. Она не могла это описать. В нем чего-то не доставало. Чего-то неосязаемого, что трудно объяснить.
И все же ей нравилось его лицо. Оно внушало доверие, несмотря на его профессию. Его профессия вызывала у нее беспокойство. Она плохо понимала, как можно зарабатывать на жизнь таким способом — хотелось ей сказать, хотелось ей подумать. Для него не существовало границ, ему все нужно было знать. Но она все-таки протянула ему руку.
Не потому, что он не знал ее, пока они жили вместе эти три недели. Три недели, наполненные разговорами, а после все так внезапно закончилось. Она никогда с этим не справится. Последовал бы он за ней, ведь она его так мало знала.
Она хотела, чтобы он заключил ее в объятия у подножья лестницы. Она не чувствовала ног, а лестница манила ее — и вот она упала. Она ушиблась, когда катилась по ступенькам, и, должно быть, закричала. От такого удара можно было умереть, но она вынуждена была жить.
Ей удалось выдать желаемое за действительное: «Я ничего не сломала, ничего не сломала». Но ей так хотелось остаться лежать на полу. Хотелось вечного покоя.
ЕВТУШИНСКАЯ Елена Евгениевна
Образование:
— Maîtrise Langues et Négociations Internationales (Франция)
— Licence Langues, Littératures et Civilisations Étrangères, spécialité Études Anglophones (Франция)
— Полтавский педагогический университет им. В. Г. Короленко, диплом преподавателя языков и литературы
Профессиональный опыт: преподаватель английского языка; переводчик (техническая и коммерческая документация, сопровождение на международных выставках); работа в сфере туризма.
Литературные интересы: романы представителей Потерянного поколения, поэзия французских и русских символистов. Любимый поэт — Есенин. Интерес к современной французской прозе (Бегбеде, Гавальда, Уэльбек, Паж). Интерес к литературному переводу возник во время учебы в Paris 7 (Institut d’anglais Charles V), где выполнялись переводы фрагментов произведений разных авторов, в том числе Ромена Гари.
Перевод конкурсного текста
Несколько недель спустя у Элен пропал дар речи. Слово за словом. Буква за буквой. Рушился весь алфавит. Не было больше изгнания боли словами. Элен отказывалась от слов. От рабства. От привычек. От оговорок. От блаженства. От всего того, что она унаследовала и от чего ей не удавалось избавиться.
Опускаются руки. Это проклятое выражение. Опускаются руки. Ей не хотелось больше открывать рот. Не хотелось проронить ни единого слога, ни единой согласной, ни единой гласной. Одно лишь рычание. Один лишь крик. Она предпочитала молчать. Замолчать на неопределенное время, навсегда. Ей было больше нечего сказать. Оставалась только боль, спазмы, головокружение, тошнота, вечное желание сбежать и мысли о самоубийстве, с которыми ей хотелось бороться.
Она хотела продолжать жить и снова начать рисовать. И уехать в один прекрасный день куда-нибудь в солнечные края. Она не знала точно куда, но обязательно туда, где солнце, где синее небо, где деревья и звёзды. Начать сначала, быть способной верить в новую жизнь, избавиться от этого ада, от ужаса этого черного горизонта, пронизанного синей полосой и двумя вспышками белого и серого. От этой картины, своей последней нарисованной картины.
Да и все её картины были такими минималистичными — пронизанное синим чёрное. Это когда она не работала с дождём. А как же жить и работать там, где солнце? Всё тот же болезненный вопрос: как жить и работать там, где солнце, с её-то картинами?
Ей было нужно, чтобы шёл дождь и чтобы было достаточно темно. Хотя… темнота жила у неё внутри. Эта проблема была решена. Оставался дождь. Теперь ей надо было отказаться от столь дорогого ей металла, на котором была распята красочная заря. Потому что в этом-то случае ей удавалось внести побольше цвета, заставить его проявиться.
Ей не помешало бы начать рисовать что-нибудь совершенно другое. Отсюда. Из темноты. Чтобы провести нить маслом или акварелью к солнцу, тогда бы её воображение смогло нарисовать другое место. Нарисовать другой горизонт. И всё же унести с собой металл на картинах. Для осеней, для зим.
Она бы выбрала место, где на протяжении хотя бы нескольких недель плохая погода позволит ей рисовать металл, на этот раз лишь время от времени. Очень медленный прогресс. Но ей было плохо от этих побегов к мечте. Заранее начиналась ностальгия по боли, которую ей предстояло пережить, поскольку жить теперь предстояло в боли.
А этот радиорепортёр, который, кажется, хотел остаться с ней, захочет ли он тоже жить в этих порывах боли? Насколько далеко он пошёл бы, чтобы быть с ней? Какой путь он был готов проделать вместе?
Он ей протягивал руку как раз в тот момент, когда она была на грани безумия — она это чувствовала. Она звала на помощь без крика, без единого тревожного слова. Как будто после этих двух коротких разговоров (один на кухне, второй внизу, на лестничной площадке) она уже на него надеялась.
Ей трудно было его описать. Что-то в нём отсутствовало. Было в нём что-то едва ощутимое, трудно сказать что именно. И всё же она привязалась к его лицу. Оно внушало ей доверие, несмотря на его профессию. Его профессия её настораживала. Она с трудом понимала, как можно этим зарабатывать на жизнь. Так ей хотелось сказать. Так ей хотелось думать.
Несмотря на его вмешательства и врывания, она всё же протянула ему руку. Вовсе не потому, что до этого он её игнорировал все эти первые три недели, прожитые вместе, первые три недели разговоров перед тем, как пришёл конец — такой брутальный конец. Никогда ей от этого не оправиться, она шла ко дну.
Пойдёт ли за ней этот мужчина, этот абсолютно незнакомый мужчина? Тот, которого она попросила обнять её внизу на лестничной площадке.
Она не чувствовала ног, но всё ещё стояла. Стояла, пока ноги не подкосились. Стоять больше было невозможно — лестница так и звала её. Именно так она упала. Ей было так больно, когда она скатывалась по ступенькам, она кричала. Так можно было убиться. Теперь начиналась болезненная жизнь.
Ей всё же удалось притвориться: «У меня ничего не сломано, у меня ничего не сломано». Но ей так хотелось больше никогда не подниматься, остаться навсегда там, где она лежала, и отдохнуть от всего.
Образование:
— Maîtrise Langues et Négociations Internationales (Франция)
— Licence Langues, Littératures et Civilisations Étrangères, spécialité Études Anglophones (Франция)
— Полтавский педагогический университет им. В. Г. Короленко, диплом преподавателя языков и литературы
Профессиональный опыт: преподаватель английского языка; переводчик (техническая и коммерческая документация, сопровождение на международных выставках); работа в сфере туризма.
Литературные интересы: романы представителей Потерянного поколения, поэзия французских и русских символистов. Любимый поэт — Есенин. Интерес к современной французской прозе (Бегбеде, Гавальда, Уэльбек, Паж). Интерес к литературному переводу возник во время учебы в Paris 7 (Institut d’anglais Charles V), где выполнялись переводы фрагментов произведений разных авторов, в том числе Ромена Гари.
Перевод конкурсного текста
Несколько недель спустя у Элен пропал дар речи. Слово за словом. Буква за буквой. Рушился весь алфавит. Не было больше изгнания боли словами. Элен отказывалась от слов. От рабства. От привычек. От оговорок. От блаженства. От всего того, что она унаследовала и от чего ей не удавалось избавиться.
Опускаются руки. Это проклятое выражение. Опускаются руки. Ей не хотелось больше открывать рот. Не хотелось проронить ни единого слога, ни единой согласной, ни единой гласной. Одно лишь рычание. Один лишь крик. Она предпочитала молчать. Замолчать на неопределенное время, навсегда. Ей было больше нечего сказать. Оставалась только боль, спазмы, головокружение, тошнота, вечное желание сбежать и мысли о самоубийстве, с которыми ей хотелось бороться.
Она хотела продолжать жить и снова начать рисовать. И уехать в один прекрасный день куда-нибудь в солнечные края. Она не знала точно куда, но обязательно туда, где солнце, где синее небо, где деревья и звёзды. Начать сначала, быть способной верить в новую жизнь, избавиться от этого ада, от ужаса этого черного горизонта, пронизанного синей полосой и двумя вспышками белого и серого. От этой картины, своей последней нарисованной картины.
Да и все её картины были такими минималистичными — пронизанное синим чёрное. Это когда она не работала с дождём. А как же жить и работать там, где солнце? Всё тот же болезненный вопрос: как жить и работать там, где солнце, с её-то картинами?
Ей было нужно, чтобы шёл дождь и чтобы было достаточно темно. Хотя… темнота жила у неё внутри. Эта проблема была решена. Оставался дождь. Теперь ей надо было отказаться от столь дорогого ей металла, на котором была распята красочная заря. Потому что в этом-то случае ей удавалось внести побольше цвета, заставить его проявиться.
Ей не помешало бы начать рисовать что-нибудь совершенно другое. Отсюда. Из темноты. Чтобы провести нить маслом или акварелью к солнцу, тогда бы её воображение смогло нарисовать другое место. Нарисовать другой горизонт. И всё же унести с собой металл на картинах. Для осеней, для зим.
Она бы выбрала место, где на протяжении хотя бы нескольких недель плохая погода позволит ей рисовать металл, на этот раз лишь время от времени. Очень медленный прогресс. Но ей было плохо от этих побегов к мечте. Заранее начиналась ностальгия по боли, которую ей предстояло пережить, поскольку жить теперь предстояло в боли.
А этот радиорепортёр, который, кажется, хотел остаться с ней, захочет ли он тоже жить в этих порывах боли? Насколько далеко он пошёл бы, чтобы быть с ней? Какой путь он был готов проделать вместе?
Он ей протягивал руку как раз в тот момент, когда она была на грани безумия — она это чувствовала. Она звала на помощь без крика, без единого тревожного слова. Как будто после этих двух коротких разговоров (один на кухне, второй внизу, на лестничной площадке) она уже на него надеялась.
Ей трудно было его описать. Что-то в нём отсутствовало. Было в нём что-то едва ощутимое, трудно сказать что именно. И всё же она привязалась к его лицу. Оно внушало ей доверие, несмотря на его профессию. Его профессия её настораживала. Она с трудом понимала, как можно этим зарабатывать на жизнь. Так ей хотелось сказать. Так ей хотелось думать.
Несмотря на его вмешательства и врывания, она всё же протянула ему руку. Вовсе не потому, что до этого он её игнорировал все эти первые три недели, прожитые вместе, первые три недели разговоров перед тем, как пришёл конец — такой брутальный конец. Никогда ей от этого не оправиться, она шла ко дну.
Пойдёт ли за ней этот мужчина, этот абсолютно незнакомый мужчина? Тот, которого она попросила обнять её внизу на лестничной площадке.
Она не чувствовала ног, но всё ещё стояла. Стояла, пока ноги не подкосились. Стоять больше было невозможно — лестница так и звала её. Именно так она упала. Ей было так больно, когда она скатывалась по ступенькам, она кричала. Так можно было убиться. Теперь начиналась болезненная жизнь.
Ей всё же удалось притвориться: «У меня ничего не сломано, у меня ничего не сломано». Но ей так хотелось больше никогда не подниматься, остаться навсегда там, где она лежала, и отдохнуть от всего.
ПЕТРОВА Анастасия Дмитриевна
Санкт-Петербург
Публикуется в основном под именем Ася Петрова
Аспирантка Университета СПбГУ (кафедра романской филологии) и Университета Сорбонна Париж IV (французская литература).
Писатель, автор трёх книг для детей и подростков, переводчик прозы Гийома Аполлинера, Бернара Фрио, Жюля Лафорга, Эрика-Эмманюэля Шмитта итд.
Перевод конкурсного текста
Несколько недель спустя Элейн потеряла дар речи. Слово за словом. Букву за буквой. Алфавит стремительно рушился. Заклинание боли стало невозможным. Слова утратили силу. Элейн отказалась от них. От своей неволи. От привычек. От слов-паразитов. От роли почитательницы. И наследницы. Преемницы тех, с кем связь не прервать.
«Нет слов». Чёртово выражение. «Нет слов». Она, и правда, рта не желала раскрыть. Это она-то, она! Не хотела отпускать на свободу ни слоги, ни согласные, ни гласные. Лишь вопль, вой. Или молчание. Бесконечное безупречное молчание без видимых причин. Ей было больше нечего сказать. Лишь боль, спазмы, головокружения, тошнота, постоянное желание побега и внезапная тяга к самоубийству, против которой она хотела бороться. Она хотела выжить и снова начать рисовать. Мечтала когда-нибудь снова увидеть солнце. Не знала где, но только бы солнце, синее небо деревья, звёзды. И вновь ощутить жажду жизни, поверить в жизнь, вырваться из ада, отделаться от тёмного тревожного горизонта, пронзённого белыми и серыми молниями и перечёркнутого голубой полосой. Отвернуться от этой своей последней картины. Она всегда придерживалась, так сказать, минимализма, рисовала, если не дождь, то мрак, перечёркнутый полоской неоднородного голубого света. Как тогда жить и работать под солнцем? Вечный болезненный вопрос: как жить и работать под солнцем с её живописью? Она нуждалась в дожде, в сумраке. Но сумрак она несла в себе. Так что с ним проблем не возникало. Оставался дождь. Ей надо было забыть о своем излюбленном металлике, которым она загубила столько пылающих цветных рассветов. Теперь ей удавалось вводить в палитру новые краски постепенно, а иногда внезапно. Ей следовало бы начать рисовать что-то ещё. Прямо сейчас. Прямо из темноты. Чтобы протянуть нить. Маслом или акриловыми красками начертить дорогу к солнцу, тогда она могла бы мечтать об иных местах. Об ином горизонте. Но старые полотна тоже надо забрать с собой. Осенью пригодятся или зимой. Ей самой пришелся бы по душе край, где выдается хоть несколько недель плохой погоды в год, она бы тогда продолжала время от времени работать с металликом. Медленная эволюция. Свободный полёт к мечте причинял ей страдания. Она заранее ностальгически вспоминала боль, которую ей только предстояло ощутить, ведь отныне она будет жить в боли. А этот радиорепортёр, который вроде бы хотел остаться, готов ли он, чтобы его сбивало с ног порывами её боли? До каких пор он сможет быть с ней? До каких пор их пути не разойдутся? Он всегда протягивал ей руку в нужный момент, когда она чувствовала, что сходит с ума. Она звала на помощь тихо, ни единым звуком не выдавая панику. После двух коротких разговоров – одного на кухне и другого у подножия лестницы, она уже доверяла ему. Она не могла описать его. У него был какой-то нездешний, полуотсутствующий вид. Это чувствовалось или трогало чувства, сложно сказать. Тем не менее, черты его лица запали ей в душу. Он внушал ей доверие, несмотря на свою профессию. Его профессия её сильно настораживала. Она не очень понимала, как можно зарабатывать на жизнь подобным образом – именно эта мысль вертелась у нее на языке и в голове. Незаконные вторжения, вылазки, вечное любопытство, однако – она всё же протянула ему руку. И не потому, что на протяжении первых трёх недель соседства, первых трёх недель диалога, прежде чем всё резко, очень резко завершилось, он её не замечал. Никогда ей не прийти в себя, она рухнет в бездну. Последует ли за ней туда, куда её затягивает, этот мужчина, незнакомец, идеальный незнакомец? Которого она попросила унести её на руках, спасти у подножия лестницы. Внезапно она перестала чувствовать ноги, она стояла на них – без них. Не могла держать равновесие, а лестница звала ступенями. Так она и упала. Ей было больно, когда она скатывалась вниз, и, наверное, она кричала. Убийственный удар, и новый приступ страха перед жизнью. Наконец, она взяла себя в руки. Я ничего не сломала, я ничего не сломала. Но ей так хотелось остаться лежать на полу. И отрешиться от всего – навсегда.
Санкт-Петербург
Публикуется в основном под именем Ася Петрова
Аспирантка Университета СПбГУ (кафедра романской филологии) и Университета Сорбонна Париж IV (французская литература).
Писатель, автор трёх книг для детей и подростков, переводчик прозы Гийома Аполлинера, Бернара Фрио, Жюля Лафорга, Эрика-Эмманюэля Шмитта итд.
Перевод конкурсного текста
Несколько недель спустя Элейн потеряла дар речи. Слово за словом. Букву за буквой. Алфавит стремительно рушился. Заклинание боли стало невозможным. Слова утратили силу. Элейн отказалась от них. От своей неволи. От привычек. От слов-паразитов. От роли почитательницы. И наследницы. Преемницы тех, с кем связь не прервать.
«Нет слов». Чёртово выражение. «Нет слов». Она, и правда, рта не желала раскрыть. Это она-то, она! Не хотела отпускать на свободу ни слоги, ни согласные, ни гласные. Лишь вопль, вой. Или молчание. Бесконечное безупречное молчание без видимых причин. Ей было больше нечего сказать. Лишь боль, спазмы, головокружения, тошнота, постоянное желание побега и внезапная тяга к самоубийству, против которой она хотела бороться. Она хотела выжить и снова начать рисовать. Мечтала когда-нибудь снова увидеть солнце. Не знала где, но только бы солнце, синее небо деревья, звёзды. И вновь ощутить жажду жизни, поверить в жизнь, вырваться из ада, отделаться от тёмного тревожного горизонта, пронзённого белыми и серыми молниями и перечёркнутого голубой полосой. Отвернуться от этой своей последней картины. Она всегда придерживалась, так сказать, минимализма, рисовала, если не дождь, то мрак, перечёркнутый полоской неоднородного голубого света. Как тогда жить и работать под солнцем? Вечный болезненный вопрос: как жить и работать под солнцем с её живописью? Она нуждалась в дожде, в сумраке. Но сумрак она несла в себе. Так что с ним проблем не возникало. Оставался дождь. Ей надо было забыть о своем излюбленном металлике, которым она загубила столько пылающих цветных рассветов. Теперь ей удавалось вводить в палитру новые краски постепенно, а иногда внезапно. Ей следовало бы начать рисовать что-то ещё. Прямо сейчас. Прямо из темноты. Чтобы протянуть нить. Маслом или акриловыми красками начертить дорогу к солнцу, тогда она могла бы мечтать об иных местах. Об ином горизонте. Но старые полотна тоже надо забрать с собой. Осенью пригодятся или зимой. Ей самой пришелся бы по душе край, где выдается хоть несколько недель плохой погоды в год, она бы тогда продолжала время от времени работать с металликом. Медленная эволюция. Свободный полёт к мечте причинял ей страдания. Она заранее ностальгически вспоминала боль, которую ей только предстояло ощутить, ведь отныне она будет жить в боли. А этот радиорепортёр, который вроде бы хотел остаться, готов ли он, чтобы его сбивало с ног порывами её боли? До каких пор он сможет быть с ней? До каких пор их пути не разойдутся? Он всегда протягивал ей руку в нужный момент, когда она чувствовала, что сходит с ума. Она звала на помощь тихо, ни единым звуком не выдавая панику. После двух коротких разговоров – одного на кухне и другого у подножия лестницы, она уже доверяла ему. Она не могла описать его. У него был какой-то нездешний, полуотсутствующий вид. Это чувствовалось или трогало чувства, сложно сказать. Тем не менее, черты его лица запали ей в душу. Он внушал ей доверие, несмотря на свою профессию. Его профессия её сильно настораживала. Она не очень понимала, как можно зарабатывать на жизнь подобным образом – именно эта мысль вертелась у нее на языке и в голове. Незаконные вторжения, вылазки, вечное любопытство, однако – она всё же протянула ему руку. И не потому, что на протяжении первых трёх недель соседства, первых трёх недель диалога, прежде чем всё резко, очень резко завершилось, он её не замечал. Никогда ей не прийти в себя, она рухнет в бездну. Последует ли за ней туда, куда её затягивает, этот мужчина, незнакомец, идеальный незнакомец? Которого она попросила унести её на руках, спасти у подножия лестницы. Внезапно она перестала чувствовать ноги, она стояла на них – без них. Не могла держать равновесие, а лестница звала ступенями. Так она и упала. Ей было больно, когда она скатывалась вниз, и, наверное, она кричала. Убийственный удар, и новый приступ страха перед жизнью. Наконец, она взяла себя в руки. Я ничего не сломала, я ничего не сломала. Но ей так хотелось остаться лежать на полу. И отрешиться от всего – навсегда.
Каменская Марианна Алексеевна
Несколько недель спустя Элен замолчала. Постепенно исчезали слова, за ними слоги, потом и буквы одна за другой. Такую боль не заговоришь, слова здесь бессильны. Бес-силь-ны. И она их отвергла. Слова: наши рабы, друзья, паразиты. Прекрасное бремя. Главное наследство, достающееся нам от родителей. Наши вечные спутники.
Рот на замóк, рот на замóк. Какое дурацкое выражение. Но у неё-то на устах действительно был замок. Замок по имени боль. Слоги, гласные и согласные звуки — всё пало жертвами этого вынужденного обета молчания. Она не могла издать ни звука, лишь скулить. Или выть. И всё. И она предпочла умолкнуть. Умолкнуть надолго. Навсегда.
Да и о чём ей было говорить? О боли? Судорогах? Головокружении и тошноте? О том, как хочется всё бросить? Как тяжело побороть мысли о самоубийстве? Её единственным желанием было выжить и продолжать писáть. И оказаться там, где светло и тепло. Неважно, где именно. Там, где солнце яркое, а небо голубое. Там, где зеленеет листва, а по ночам видно звёзды. Ей хотелось мечтать о новой жизни. Бежать из этого ада на земле, который она изобразила на своей последней картине.
Тревожное беспросветное небо, будто стреноженное линией горизонта. Озарённое лишь бело-серыми вспышками молний. Она писала только чёрным с редкими вкраплениями синего. Это были её основные цвета, если только она не писала дождь. Абсолютный минимализм. Но как же быть с солнцем? Извечный вопрос: как жить и писать на солнце. Ведь дождь и сумрак были ей совершенно необходимы. Впрочем, сумрака хватало в её душе. Этого было вполне достаточно.
Но дождь... Ей пришлось бы забыть о милых её сердцу металлических холстах, на которых она распинала цветастые зори. Хотя теперь на её работах вдруг стали появляться новые цвета, более яркие, более разнообразные. И ей нужно было искать новые темы. Но не просто новые. Она должна была акрилом или маслом проложить себе путь от тьмы к свету. В те дали, о которых она могла лишь мечтать. В далёкие края. Не забыв при этом о старых картинах. Взять их с собой. Чтобы работать над ними осенью или зимой. Она бы уехала туда, где хоть иногда плохая погода, там она могла бы, хоть и реже, но всё же работать со своими металлами. Но не будет ли это концом её творчества?
Впрочем, эти краткие минуты вдали от реальности скорее вредили ей, чем помогали. Она будто заранее скучала по той боли, в которой ей отныне предстояло жить. А тот репортёр, он ведь мог бы быть с ней рядом? Но способен ли он вместе с ней пережить эту боль? А если и так, остался бы он с ней до конца? До самого конца? Ведь она знала, что когда он пришёл на помощь, она уже находилась на грани безумия.
Когда она смогла по-настоящему довериться ему? Сложно было сказать точно. Но, наверное, начало этому положили два кратких диалога — один на кухне, другой тогда, у лестницы. Она не сумела бы ответить на вопрос, какой он. Было в нём что-то загадочное, он иногда будто ускользал от неё. Или она от него? Непонятно. Однако ей нравилось его лицо. Она доверяла ему, несмотря на его профессию, которая внушала подозрение. И хоть она не позволяла себе ни сказать, ни даже подумать об этом, она не понимала, как можно так зарабатывать на жизнь. Вторгаться в чужую жизнь, чтобы выведать интимные подробности, это праздное любопытство — всё это было ей чуждо, но всё же она смогла сделать первый шаг и принять его.
И дело не в том, что он как будто не замечал её в первые три недели совместной жизни. Недели, после которых наступил конец всему. Ужасный конец. А ведь раньше она думала, что скорее умрёт, чем доверится ему. Её мучил всё тот же вопрос: этот идеальный мужчина, который оставался для неё загадкой, будет ли он с ней до конца. Тот самый человек, к чьим ногам она скатилась по лестнице, тот, кто сразу подхватил её на руки.
Она хорошо помнила этот момент: она стояла у лестницы, и ноги внезапно словно отнялись. Не в силах ступить ни шагу, она покатилась по заманчиво уходящим вниз ступенькам. Она, должно быть, вскрикнула от боли. Так и случилась эта, по сути своей, попытка самоубийства. С каждой ступенькой исчезало желание жить. Она, кривя душой, пробормотала: «со мной всё в порядке, ничего не болит». Но на самом деле единственное, чего ей хотелось — лежать вот так как можно дольше. Чтобы отдохнуть от жизни. Отдохнуть от всего.
- Образование: Окончила романо-германское отделение филологического факультета МГУ. Магистрантка университета Помпеу Фабра (Барселона).
- Деятельность: Переводчица во французском агентстве.
- Опыт: Первый серьезный опыт — перевод текстов Вольтера об астрономии для журнала «Геодезия и картография». Исследовала творчество Роберто Боланьо и Эдмундо Пас Сольдана (стилистический анализ и перевод рассказов).
- Языки: Французский, испанский, английский. Изучает каталонский.
- Специализация: Латиноамериканская литература, детская литература.
Несколько недель спустя Элен замолчала. Постепенно исчезали слова, за ними слоги, потом и буквы одна за другой. Такую боль не заговоришь, слова здесь бессильны. Бес-силь-ны. И она их отвергла. Слова: наши рабы, друзья, паразиты. Прекрасное бремя. Главное наследство, достающееся нам от родителей. Наши вечные спутники.
Рот на замóк, рот на замóк. Какое дурацкое выражение. Но у неё-то на устах действительно был замок. Замок по имени боль. Слоги, гласные и согласные звуки — всё пало жертвами этого вынужденного обета молчания. Она не могла издать ни звука, лишь скулить. Или выть. И всё. И она предпочла умолкнуть. Умолкнуть надолго. Навсегда.
Да и о чём ей было говорить? О боли? Судорогах? Головокружении и тошноте? О том, как хочется всё бросить? Как тяжело побороть мысли о самоубийстве? Её единственным желанием было выжить и продолжать писáть. И оказаться там, где светло и тепло. Неважно, где именно. Там, где солнце яркое, а небо голубое. Там, где зеленеет листва, а по ночам видно звёзды. Ей хотелось мечтать о новой жизни. Бежать из этого ада на земле, который она изобразила на своей последней картине.
Тревожное беспросветное небо, будто стреноженное линией горизонта. Озарённое лишь бело-серыми вспышками молний. Она писала только чёрным с редкими вкраплениями синего. Это были её основные цвета, если только она не писала дождь. Абсолютный минимализм. Но как же быть с солнцем? Извечный вопрос: как жить и писать на солнце. Ведь дождь и сумрак были ей совершенно необходимы. Впрочем, сумрака хватало в её душе. Этого было вполне достаточно.
Но дождь... Ей пришлось бы забыть о милых её сердцу металлических холстах, на которых она распинала цветастые зори. Хотя теперь на её работах вдруг стали появляться новые цвета, более яркие, более разнообразные. И ей нужно было искать новые темы. Но не просто новые. Она должна была акрилом или маслом проложить себе путь от тьмы к свету. В те дали, о которых она могла лишь мечтать. В далёкие края. Не забыв при этом о старых картинах. Взять их с собой. Чтобы работать над ними осенью или зимой. Она бы уехала туда, где хоть иногда плохая погода, там она могла бы, хоть и реже, но всё же работать со своими металлами. Но не будет ли это концом её творчества?
Впрочем, эти краткие минуты вдали от реальности скорее вредили ей, чем помогали. Она будто заранее скучала по той боли, в которой ей отныне предстояло жить. А тот репортёр, он ведь мог бы быть с ней рядом? Но способен ли он вместе с ней пережить эту боль? А если и так, остался бы он с ней до конца? До самого конца? Ведь она знала, что когда он пришёл на помощь, она уже находилась на грани безумия.
Когда она смогла по-настоящему довериться ему? Сложно было сказать точно. Но, наверное, начало этому положили два кратких диалога — один на кухне, другой тогда, у лестницы. Она не сумела бы ответить на вопрос, какой он. Было в нём что-то загадочное, он иногда будто ускользал от неё. Или она от него? Непонятно. Однако ей нравилось его лицо. Она доверяла ему, несмотря на его профессию, которая внушала подозрение. И хоть она не позволяла себе ни сказать, ни даже подумать об этом, она не понимала, как можно так зарабатывать на жизнь. Вторгаться в чужую жизнь, чтобы выведать интимные подробности, это праздное любопытство — всё это было ей чуждо, но всё же она смогла сделать первый шаг и принять его.
И дело не в том, что он как будто не замечал её в первые три недели совместной жизни. Недели, после которых наступил конец всему. Ужасный конец. А ведь раньше она думала, что скорее умрёт, чем доверится ему. Её мучил всё тот же вопрос: этот идеальный мужчина, который оставался для неё загадкой, будет ли он с ней до конца. Тот самый человек, к чьим ногам она скатилась по лестнице, тот, кто сразу подхватил её на руки.
Она хорошо помнила этот момент: она стояла у лестницы, и ноги внезапно словно отнялись. Не в силах ступить ни шагу, она покатилась по заманчиво уходящим вниз ступенькам. Она, должно быть, вскрикнула от боли. Так и случилась эта, по сути своей, попытка самоубийства. С каждой ступенькой исчезало желание жить. Она, кривя душой, пробормотала: «со мной всё в порядке, ничего не болит». Но на самом деле единственное, чего ей хотелось — лежать вот так как можно дольше. Чтобы отдохнуть от жизни. Отдохнуть от всего.
Отзывы конкурсантов
Инна Солодкова
Прежде всего, хочется поблагодарить организаторов за выбор текста: он действительно пробуждает переводческий азарт, притягивает своей непонятностью, дает свободу воображению, в конце концов...
Очевидно, и это отмечено многими конкурсантами, что без глобального контекста сложно, я для себя решила превратить эту сложность в упражнение на «работу актера». Текст насыщен оттенками эмоций, чувств, настроений. Можно сочинить целую историю, биографию героини, воображаемое происходящее между женщиной и мужчиной и так далее... Мне казалось существенно важным понять героиню, разобраться, вжиться, почувствовать, додумать и затем – вот самая работа переводчика! – как бы выдать свои слова за слова автора/героини. С таким же отрывистым дыханием. Разорванностью мысли. Запутанностью событий.
Конечно, не проста была и непосредственная словесная работа: понять, что значат эти самые métaux и что с ними делает персонаж, как выглядит noir strié d’un bleu parcellaire minimaliste, как это traваiller avec la pluie, подходяще назвать героиню (Элен? Элин? Элейн!), придумать что-нибудь в замен les bras m’en tombent, не упустить мелких словечек, которые меняют смысл до противоположного, определить прямой и переносный смысл слов (les tics de langage, les béatitudes, l’obscurité, les intromissions et les effractions и т.д.).
Логика изложения и логика реального хода событий явно не соответствовали, и понять эту последовательность означало распутать, что же там все-таки произошло на самом деле. А следовательно – не соврать в переводе. Это связано с тем, что текст – поток сознания, без правильного членения на фразы и абзацы. В самом начале, для себя в черновике, мне легче было разбить его на отдельные логические куски (хотя он и не велик по объему), перевести поочередно и снова «склеить».
Не могу не добавить, что мне невероятно любопытно прочитать произведение Гари-младшего целиком, и надеюсь, что возможность такая представится.
Елизавета Ардашева
Я люблю современную литературу. За ее вызов, отказ от прежних норм, особые эксперименты, так свойственные каждому новому поколению писателей. Одни произведения проходят почти незамеченными, другие остаются надолго. С этим текстом с самого начала у меня сложились сложные отношения. Берясь за него, я понимала, что он далеко не прост.
Скажу честно, работала над ним достаточно долго: бросала, возвращалась, порывалась отказаться, но вдруг поняла, что уже не могу его оставить. Наверно, так с каждым переводчиком бывает – в какой-то момент главная героиня с ее молчанием, болью и ощущением разрыва вдруг стала мне близка, стала частью меня (или, скорее, я ее частью), хотя мы вовсе не похожи. Поэтому чтобы освободиться, просто необходимо было закончить перевод.
Если говорить непосредственно о переводческой составляющей, то самым интересным и значимым для меня оказался не текст, как таковой, а его структура: ритм и нестандартная, живая грамматика, которой не научат ни в одной школе. Изменишь ее – уведешь перевод от оригинала, оставишь – в русском варианте фразы потускнеют и потеряют смысл. Но и слишком акцентировать ее тоже нельзя, чтобы не нарушить общего духа отрывка. В общем, пришлось хорошенько подумать, мысленно вернуться к самым разным авторам, «посоветоваться» с Ионеско, Камю, Прустом, и даже с неожиданным в этом ряду Евгением Водолазкиным. Что получилось, лично мне сказать до сих пор сложно.
Анна Лушенкова-Фосколо
Как и для других участников, выбор перевода имени стал интригующей задачей, которую текст ставил передо мной как переводчиком. Необычная для французского текста форма имени сразу привлекла мое внимание. Отсутствие диакритического знака над заглавной буквой "Е" (в то время как над остальными гласными знаки в тексте используются, даже если гласные находятся в заглавной позиции) позволило усомниться в том, что имеется в виду старинная форма имени Элен: Élaine.
Причем этот выбор показался мне неслучайным, учитывая американские корни автора со стороны матери, блистательной Джин Сиберг. Перевести имя Elaine в тексте Александра Диего Гари французским Элен было для меня столь же неприемлемо, как если бы имя матери писателя — Jean Seberg — было ошибочно переведено не Джин, а Жан Сиберг.
Я пошла на допустимый компромисс, выбрав из нескольких существующих орфографий имени Elaine в русском языке ту, что наиболее явно отсылает к французскому аналогу имени — Элейн (вместо другого возможного варианта Илейн).
Карина Вотинцева-Ли
Я не переводчик по профессии, несмотря на то, что доводилось переводить. Дилетант, из тех, кто интересуется переводом, поэтому за перевод взялась с большой опаской. Не хочу повторяться, я согласна со всем, что написали конкурсанты о трудности предложенного отрывка, оторванного от контекста, о необходимости погружения в мысли и чувства героини, чтобы донести их до читателя.
Действительно, задача не из легких. Но мне хотелось бы сказать другое: если это замечательное начинание будет продолжено, ни в коем случае нельзя снижать планку. Бесспорный текст скучен, если не для чтения, то для перевода уж точно. Огромное спасибо организаторам конкурса за столь трудный и столь «вкусный» перевод, и отдельно всем членам жюри за их нелегкий труд.
Диана Ардамацкая
Бывают переводы, которые не могут стать законченным, полноценным текстом без комментариев переводчика, подобно тому, как детские книжки не могут обойтись без картинок. Это касается тех текстов, где переводческое решение опосредовано внешней культурологической информацией, необходимой для расшифровки текста. Эрудиция для переводчика, конечно, очень важна, но предложенный конкурсантам отрывок апеллировал вовсе не к эрудиции, а к языковому чутью и способности воображения, т.е. к тому, что составляет квинтэссенцию переводческого дела. Этот «ребус», эта «загадка» больше всего напоминал мне вопросы из передачи «Что? Где? Когда?», особенность которых состоит в том, что ответ всегда содержится в самом вопросе, и от знатоков требуются не обширные знания, а только сообразительность, остроумие, интеллектуальное чутьё.
Для меня загадки начались с имени главной героини Elaine. Что-то помешало мне перевести его как Элен или Елена (традиционное написание этого имени во французском языке — Hélène), и я рискнула перевести его на английский манер как Элейн. Хотя, конечно, в остальном лексически я стремилась максимально приблизить текст к русскому языку, заменяя слова уже вошедшие в язык, такие как «exorcisme… Dans les mots» (переведено глаголом «заговаривать»); «tics de language» (переведено как «приступы словоизлияний»), «poussées suicidaires» (переведено как «желание покончить с собой»), более привычными для русского человека эквивалентами.
Мучительно давалось и первое предложение: как перевести выражение «quelque semaines plus tard, Elaine perdit l’usage de la parole», учитывая, что именно с него начинается текст, а возможно и книга? Передать «plus tard» словом «спустя» мне показалось неверным, потому что точки отсчёта времени не указано, а в данном варианте акцент ставится именно на событие, предшествующее этим «нескольким неделям» (хотя по мере работы над переводом я всё более склонялась к тому, что речь идёт о разрыве с журналистом, и именно «спустя» несколько недель после этого разрыва Элейн окончательно смолкла). Но всё-таки я решила «запустить» текст с глагола, выбрав вариант «Прошло несколько недель».
Что касается рифмованных пассажей, то здесь я следовала не столько за рифмой, сколько за ритмом, ещё одним, не менее важным компонентом стиха: я перевела «À ses servitudes. À ses habitudes» как «От их условности. От их привычности», сохранив, как мне показалось, размер. Я не буду рассказывать обо всех тех развилках и перепутьях, на которых я оказывалась в процессе перевода, потому что в этом конкурсном отрывке практически каждый шаг был подобен шагу канатоходца, и каждое решение сопровождалось колебаниями и сомнениями, а сомнение, как известно, есть начало мышления.
Анна Балашова
Перевод художественного текста – всегда захватывающее, но вместе с тем невероятно трудное занятие. В случае с отрывком из романа Александра Диего Гари к традиционным сложностям (поиск эквивалента, передача стиля, настроения и т.д.) прибавилась еще одна, и весьма весомая: контекст отрывка был совершенно недоступен. Что же случилось с героиней и отчего она в такой депрессии, каким конкретно ремеслом она занимается, как именно она познакомилась с мужчиной, о котором упоминается в конце? Ответы на эти вопросы были бы очень важны для понимания текста, правильного выбора вариантов. Но, потратив уйму времени на то, чтобы понять, из какого романа взят текст, я не нашла не то что самой книги (даже если бы пришлось ее специально заказывать издалека), но и вообще какого-либо упоминания о том, что А.Д. Гари написал хоть что-то, кроме автобиографической повести, в которой не было ни слова ни о какой Элен. Из чего следовал вывод, что роман, видимо, вообще пока не опубликован. Поняв это и получив подтверждение у организаторов конкурса, я вздохнула с облегчением: можно не пытаться искать конкретный ответ на вопрос «что же все-таки происходит??», а попробовать, в меру своей интуиции, достроить картину, и при переводе сосредоточиться не на фактической адекватности, а на языковой «гладкости» финального текста.
Я так много пишу не о самом переводе, а о том, что было до него, чтобы подчеркнуть важную, на мой взгляд, мысль: до начала основной работы критически важно определить переводческую задачу. От нее зависят все дальнейшие переводческие решения. В данном случае задача наконец-то стала мне ясна: текст должен красиво и убедительно звучать на русском языке, даже если исходные факты мне не открыты – у русского читателя не должно возникать запинок или сомнений.
Итак, немного о самом процессе. Интереснее всего было работать с игрой слов: в первом абзаце есть рифма. У меня не получилось найти полноценные ритмические совпадения, но я, в меру сил, попыталась сохранить звуковое сходство: «servitudes – habitudes – béatitudes» = «скупости – тупости – благости». Пришлось поломать голову над выражением «Les bras m’en tombent». Большинство словарей объясняет его «замереть от изумления, застыть с раскрытым ртом». Несмотря на то, что соблазн обыграть тему «немоты», которая присутствует в таком толковании (ведь и героиня отказалась разговаривать), был велик, я все-таки выбрала менее словарный, но зато более очевидный и подходящий депрессивному настрою текста вариант: «у меня опускаются руки».
Автор щедро применяет приемы синтаксического параллелизма, анафоры, парцелляции. Порой они даже придают тексту чрезмерную драматичность. Но поскольку без контекста судить о реальном масштабе катастрофы сложно, я поверила автору и постаралась сохранить ритм. Здесь, однако, мне сложно объяснить механизм трансформаций. Я просто пыталась сделать так, чтобы текст хорошо звучал по-русски, надеясь на свое переводческое чутье: иногда я сохраняла лишь частичный параллелизм (повтор не всей конструкции, а отдельных членов предложения), кое-где опускала анафоричные элементы, заменяя их на другие тот же параллелизм. В целом, это довольно техническая работа: главное – найти правильное управление глаголов, избежать слишком частых повторов (например, в русском тексте мы не можем все время говорить «она», надо разнообразить либо за счет синонима – Элен, – либо за счет изменения синтаксиса) и т.д.
Сейчас я уже не припомню все тонкости и трудности, поскольку перевод – это живой процесс. Иногда на выходе сложно бывает вспомнить, что именно навело меня на решение выбрать тот или иной вариант. Но что важно в конце? Посмотреть на текст, как на единое целое. Проверить, нет ли логических и стилевых противоречий, не выбивается ли что-то из общего строя.
И конечно, самое главное – хорошенько вычитать текст перед сдачей. Я воспользовалась помощью друзей, далеких от перевода, но придирчивых в плане русского языка. Попросила их прочитать текст и сказать, что их смущает, за что цепляется взгляд. Таким приемом я пользуюсь всегда: у друзей «незамыленный» взгляд, им лучше видно, что нарушает гармонию. И в этот раз такая проверка оказалась полезна: несколько важных исправлений я сделала.
Как известно, перевод, как и ремонт, нельзя закончить, но можно прекратить. Ведь поиск идеального варианта можно вести бесконечно. Я очень рада, что благодаря конкурсу я почувствовала настоящий переводческий азарт. Несмотря на некоторые мои вопросы к художественной составляющей текста, я начала сопереживать героине. Теперь мне очень интересно было бы узнать, как сложится ее судьба. Еще интереснее узнать, как справились другие участники с трудными для меня местами. И конечно я бы очень хотела получить обратную связь, если не конкретно по моему переводу, то хотя бы в обобщенном виде: какие ошибки чаще всего встречались, какие были удачные варианты. В целом, работа над конкурсным текстом была интересной и увлекательной, я не только приобрела новый опыт, но и получила большое удовольствие от захватывающего дела.
Евгений Лебедев
Текст, данный для перевода, был достаточно труден для начинающих переводчиков, в частности, для меня. Я ещё учусь в школе, и это, так сказать, первый опыт. В данном тексте нужно было проникнуть в его суть, а не представлять дословный перевод. Переживания героини были сначала не совсем ясны, но через несколько дней после начала моих исканий я понял суть. Интересно было также познакомиться с новым для себя писателем — Диего Гари. В общем, текст для перевода был интересен и увлекателен.
Полина Акимова
На самом деле это моя первая работа подобного уровня. Нет, я и раньше переводила, но это были в основном школьные задания или сказки для моего племянника, что, естественно, не идет ни в какое сравнение с этим отрывком.
Текст очень непростой. И даже не потому, что само по себе тяжело переводить часть текста, взятую из целого. Для меня было непросто работать именно с настроением героини, с ее чувствами и переживаниями. Не всегда легко передать, что чувствует другой человек, а уж персонаж, придуманный неким автором, и подавно. Важно было настроиться на волну героини и точно описать ее «внутренний климат». Работая над переводом, я в очередной раз поняла, насколько богат русский язык синонимами и различными оборотами, без которых литературный перевод был бы в принципе невозможен.
Екатерина Дроворуб
Участие в этом конкурсе стало для меня по-настоящему сложным профессиональным испытанием. Я всегда хотела попробовать себя в этом виде перевода, и работа над конкурсным заданием позволила мне ощутить все трудности художественного перевода. Имея лишь отрывок любого текста, а особенного художественного произведения, непросто сделать хороший во всех отношениях, понятный, несмотря на его оторванность от контекста, перевод. В этом я убедилась.
Нелегко и сделать выбор в пользу того или иного варианта перевода. Как известно, одного единственно-правильного варианта перевода не существует, но понимая свою переводческую задачу, было безумно трудно выбрать самое точное, подходящее по смыслу и стилистическому оттенку слово или выражение. И здесь сталкиваешься с вечной проблемой переводчика: что ставить во главе – форму и содержание оригинала, намерение автора или все же адресанта? Нужно было учесть все пункты, чтобы результат отвечал хотя бы частично всем параметрам адекватного и эквивалентного перевода.
Честно признаться, я работала над переводом пару недель, и каждый день, перечитывая его, я вносила правки, заменяя слова, чередуя последовательность членов предложения и изменяя структуру самих предложений. Не могу не отметить и помощь в этом моих верных друзей, на которых как на непосредственных реципиентах перевода я «испытывала» написанный мною русский текст. Мне кажется, что исходный текст такой яркий в плане стилистических приемов, что вносить эти правки можно было бы бесконечно, не прекращая поиск самого меткого варианта, отражающего настроение отрывка.
По началу, я хотела сохранить синтаксические особенности оригинала с его многочисленными средствами выразительности (в том числе повторениями, риторическими вопросами, парцелляциями). В итоге, я решила адаптировать текст перевода для русскоязычного читателя, объединяя короткие предложения или, напротив, дробя трудные для восприятия длинные предложения. Старалась адаптировать и лексику, сохраняя присущую русскому языку сочетаемость. Работая над конкурсным переводом, я получила очень интересный и полезный опыт. Это работа меня вдохновила. Кто-то из участников конкурса назвал этот текст «головоломкой». Что ж, здесь было над чем поломать голову.
Марианна Каменская
Конкурс переводов как таковой мне очень симпатичен, потому что это, по-моему, прямая противоположность школьного экзамена по математике. Чем меньше сходятся результаты у разных людей – тем интересней и приятней. Вместо школьно-тестового «вот чёрт, у всех 8, а у меня 108, у меня по-другому, и это плохо» получается «у всех по-другому, как здорово». И тут никак не спишешь, как переводчика обвинить в списывании, когда речь изначально идёт о работе с уже существующим текстом. И, конечно, шпаргалки, вместо малюток-бумажек в неожиданных иногда местах – словари (чем больше, тем лучше!), книжки, энциклопедии, да всё что угодно, лишь бы получилось. Сдав алгебру, выдыхаешь и больше не думаешь о клетчатых страничках, а вот переводы – перечитываешь (ну, не сразу!), исправляешь, любишь или не любишь.
Писать такое эссе по итогам работы немного грустно, уже достаточно времени прошло, чтобы объективно посмотреть на написанное и добавить-исправить-вычеркнуть. С другой стороны – почему бы и нет, версия финальная только для жюри, текст-то остаётся твоим. И потом – один из приятных аспектов именно этого конкурса – окончательную «отгадку» (не как перевести, как правильней выразить, а какие-то более конкретные детали, которые описываются общим «что он хотел сказать») можно узнать только в одном случае – прочитав произведение целиком.
Текст Гари-младшего тяжкий, очень. Непонятно было, как быть с необычным синтаксисом, метафора на метафоре, всякие устойчивые выражения, которые автор как будто разбирает до буквальности, а потом собирает заново и совсем по-новому (одно les bras m´en tombent чего стоит). Как передать индивидуальный стиль автора? Французский текст, если читать вслух, звучит чудесно: ритм, анафоры, даже иногда рифма. Пришлось и русский самой себе в голос – понятно, что так же звучать не будет, но критерий был – чтобы тоже было хоть немножко красиво, при всей кажущейся его несерьёзности.
Всегда страшно увлечься, а с таким отрывком тем более, он очень поэтический, это даёт простор для интерпретаций. Я, например, повторила в первом абзаце слово «бессильны», ещё и разделив на слоги. Потом подумала – а не слишком ли? Хотя будь моя воля, разделила бы и на буквы, чтобы показать читателю графически как исчезают слова, слоги, буквы и звуки. Конечно, без контекста нелегко, но зато как захватывающе – чем болеет героиня, что с ней случилось, кто этот загадочный журналист, а главное – что за картины и скульптуры (и скульптуры ли). Ужасно хочется прочесть книжку целиком и, по правде говоря, перевести.
Мария Осипова
Сложность конкурсного задания для меня лично определялась двумя факторами. Во-первых, в процессе работы над текстом сильно сказывалось отсутствие у меня опыта художественного перевода. Вопросы всплывали один за другим, заставляя думать, что я взялась за неподъемную для себя громаду. Например, как бы поступил на моем месте опытный переводчик: объединил бы отрывок об отказе от речи ("Elaine renonçait à la parole. À ses servitudes. <…> À ceux dont on héрите. Dont on n'arrive pas à se débarrasser") в несколько предложений, чтобы фразы читались легче и звучали более "по-русски"? Или же парцелляция в данном случае — это яркая особенность авторского стиля, которую необходимо передать точь-в-точь?
Работа над отрывком часто напомнила головоломку "Дженга", ту, в которой игроки по очереди вынимают блоки из деревянной башенки. Как башня грозилась упасть при каждом неосторожном движении, так и текст перевода раскачивало туда-сюда при каждом неловко или неуместно вставленном слове. До каких пор позволительно переиначивать авторский текст в угоду читателю, для облегчения восприятия на русском языке? Не нанесет ли это урон эквивалентности перевода?
Во-вторых, подчас тяжело было ухватить саму логику повествования. Осталось неясным, что все-таки произошло с бедной Элен. Как связана живопись с ее мировосприятием и почему она прекратила ею заниматься? Вероятнее всего, как уже было упомянуто много раз в отзывах, все дело в отсутствии контекста. В целом, отрывок оказался настоящим крепким орешком. Пришлось основательно поломать голову, прежде чем расщелкать его и ощутить чувство удовлетворения от проделанной работы.
Анна Лушенкова-Фосколо (2)
Кто бы мог подумать, что однажды мне выпадет шанс пережить опыт, который объединит многое из того, что я люблю: перевод с французского на русский и работу над текстом, генезис которого отсылает к знаковым для меня именам.
Ромен Гари. Это имя отзывается во мне россыпью золотистых шариков мимоз и звонкими "ажаризмами". В нем слышатся отзвуки призыва к Сопротивлению, чародейский смех и щемящая грусть. Александр Диего Гари. Его сын. Сколько раз приходила мне мысль о том, как много выпало на его долю в таком юном возрасте. Родившись у незаурядной, магической пары, пережить их расставание, а затем и столь преждевременную смерть каждого из родителей.
Александр Диего Гари стал писателем. Посвящение конкурса столетию со дня рождения его отца – трогательное проявление сыновней любви. Как не вспомнить силу проявления такой любви в «Обещании на рассвете»! Символично и то, что именно моя мама, зная мою страсть к переводу и к изучению творчества Ромена Гари, первой обратила мое внимание на объявление о конкурсе. Несколько страниц успевают сказать о многом, о падении, о надежде на возрождение, о животворящей силе творчества и любви. Текст живет, а вместе с ним оживает и память об отце автора.
Ася Петрова
Сама идея конкурса литературного перевода кажется мне замечательной. Подобное мероприятие позволяет создать и укрепить связи внутри сообщества, подчеркнуть ценность, важность мастерства и профессионализма в отнюдь не популярном сегодня деле художественного перевода и, наконец, дарит нам шанс в очередной раз потренироваться.
Сложны литературные конкурсы в основном для жюри, ведь выбор победителей в любом случае оказывается совершенно субъективным. Переводчикам Елене Баевской и Марине Бендет, а также другим членам жюри, предложили проверить – работает ли художественный текст. Мой учитель перевода Михаил Яснов всегда говорил: «Главное – русский язык, но переведенный текст всё равно должен быть немножко странным». В том-то вся и проблема – в золотой середине, которой никак не достичь.
Конечно, текст Гари-сына лишает переводчика априори возможности получить на выходе золотую середину. Не потому что он художественная его ценность сомнительна, а потому что мы не имеем контекста, а значит, многого не в состоянии понять, интерпретируем «пальцем в небо», зачастую не видим картинки и не до конца осознаем, к чему же в итоге приходит главная героиня. Головоломка, однако, вызывает интерес. Наверное, тем и удивительна работа переводчика, что практически любой текст переводить любопытно и над любым текстом трудиться можно бесконечно.
Надежда Третьякова
Всем хорошо известна история покладистого хамелеона. Его кладут на зелёный ковёр, и он становится зелёным. Его перекладывают на красный ковёр, и он становится красным... Когда же его положили на шотландский ковёр, бедняга хамелеон испустил дух. (Ромен Гари)
Принимаясь за перевод, я зачастую чувствую себя таким хамелеоном. С помощью перевода всегда хочется передать малейшие оттенки оригинального текста, но каждый раз приходится мириться с тем, что по большому счёту это невозможно. Иногда можно думать о переводе одной фразы днями напролёт, иной раз обилие вариантов напоминает тот самый шотландский ковёр.
Каждый переводчик знает, насколько важен контекст. Конечно, задача участников осложнялась в первую очередь тем, что им был предложен лишь отрывок произведения. Но в этом и заключался сам интерес: участникам была предоставлена свобода домыслить всю историю. Поначалу казалось, что без ответов на эти вопросы перевод практически невыполним. Но, перечитывая текст снова и снова, я стала выстраивать всё более чёткую картину, и на первый план вышла иная сложность: как сохранить своеобразный стиль автора? В своём произведении Диего Гари часто использует короткие фразы, задающие тексту особенный ритм. «À ses servitudes. À ses habitudes. À ses tics de langage. À ses béatitudes.» - местами текст похож скорее на стихотворение, чем на прозу, и мне очень хотелось сохранить эту случайную рифму в переводе.
Необходимо попасть «в яблочко». Читатель не задумывается о трудностях перевода, и поэтому на переводчике лежит большая ответственность не бросить тень на самого автора. Особенно хочется отметить то, что интерес к произведению не пропал. Напротив, мне не терпится прочитать книгу от начала до конца и узнать, верны ли были мои догадки.
Мария Рябцева
Передо мной страница французского текста и пять месяцев срока. С чего начать? Прямо с первой фразы? С самого лёгкого места? Или с конца к началу, как учили в университете чистоговорки?..
Ни одним способом к конкурсному отрывку долго не удавалось подступиться. Текст содержал опыт переживания такой силы и такого свойства, что топорно-буквальный подстрочник пришлось отвергнуть почти сразу в пользу системы Станиславского. Конкурс предложил задачу совершенно новую не только технически, но и чувственно – ибо лишь неподдельное прожитие отрывка могло определить меру допустимой переводческой свободы.
Святая святых переводчика – контекст – сведён к минимуму. Что же всё-таки произошло? Потеря близкого человека? Болезненный разрыв? Творческий кризис? Героиня, Элен, видимо, художница и/или ювелир. Реальные факты и плоды душевного расстройства переплетены настолько тесно, что единственной путеводной нитью остаются ритм и тембр, заданные первым абзацем. Работая над текстом, я не могла не вспомнить о методе венгерского художника Ласло де Ломбоша, который рекомендовал начинать рисование портрета с глаз и уходить от них к периферии, пока сам не удовлетворишься своей работой.
Удалось ли найти адекватные средства выразительности на русском языке; оправдались ли попытки передать целый оборот одним ёмким словом, рискнуть и отойти от синтаксической структуры оригинала – «дальше от буквы, ближе к смыслу» – судить не мне. Как можно яснее показать сумбур и раздрай в душе героини – парадоксальная сверхзадача, которую я постаралась решить не только как конкурсант, но прежде всего для расширения собственного профессионального горизонта.
Инна Солодкова
Прежде всего, хочется поблагодарить организаторов за выбор текста: он действительно пробуждает переводческий азарт, притягивает своей непонятностью, дает свободу воображению, в конце концов...
Очевидно, и это отмечено многими конкурсантами, что без глобального контекста сложно, я для себя решила превратить эту сложность в упражнение на «работу актера». Текст насыщен оттенками эмоций, чувств, настроений. Можно сочинить целую историю, биографию героини, воображаемое происходящее между женщиной и мужчиной и так далее... Мне казалось существенно важным понять героиню, разобраться, вжиться, почувствовать, додумать и затем – вот самая работа переводчика! – как бы выдать свои слова за слова автора/героини. С таким же отрывистым дыханием. Разорванностью мысли. Запутанностью событий.
Конечно, не проста была и непосредственная словесная работа: понять, что значат эти самые métaux и что с ними делает персонаж, как выглядит noir strié d’un bleu parcellaire minimaliste, как это traваiller avec la pluie, подходяще назвать героиню (Элен? Элин? Элейн!), придумать что-нибудь в замен les bras m’en tombent, не упустить мелких словечек, которые меняют смысл до противоположного, определить прямой и переносный смысл слов (les tics de langage, les béatitudes, l’obscurité, les intromissions et les effractions и т.д.).
Логика изложения и логика реального хода событий явно не соответствовали, и понять эту последовательность означало распутать, что же там все-таки произошло на самом деле. А следовательно – не соврать в переводе. Это связано с тем, что текст – поток сознания, без правильного членения на фразы и абзацы. В самом начале, для себя в черновике, мне легче было разбить его на отдельные логические куски (хотя он и не велик по объему), перевести поочередно и снова «склеить».
Не могу не добавить, что мне невероятно любопытно прочитать произведение Гари-младшего целиком, и надеюсь, что возможность такая представится.
Елизавета Ардашева
Я люблю современную литературу. За ее вызов, отказ от прежних норм, особые эксперименты, так свойственные каждому новому поколению писателей. Одни произведения проходят почти незамеченными, другие остаются надолго. С этим текстом с самого начала у меня сложились сложные отношения. Берясь за него, я понимала, что он далеко не прост.
Скажу честно, работала над ним достаточно долго: бросала, возвращалась, порывалась отказаться, но вдруг поняла, что уже не могу его оставить. Наверно, так с каждым переводчиком бывает – в какой-то момент главная героиня с ее молчанием, болью и ощущением разрыва вдруг стала мне близка, стала частью меня (или, скорее, я ее частью), хотя мы вовсе не похожи. Поэтому чтобы освободиться, просто необходимо было закончить перевод.
Если говорить непосредственно о переводческой составляющей, то самым интересным и значимым для меня оказался не текст, как таковой, а его структура: ритм и нестандартная, живая грамматика, которой не научат ни в одной школе. Изменишь ее – уведешь перевод от оригинала, оставишь – в русском варианте фразы потускнеют и потеряют смысл. Но и слишком акцентировать ее тоже нельзя, чтобы не нарушить общего духа отрывка. В общем, пришлось хорошенько подумать, мысленно вернуться к самым разным авторам, «посоветоваться» с Ионеско, Камю, Прустом, и даже с неожиданным в этом ряду Евгением Водолазкиным. Что получилось, лично мне сказать до сих пор сложно.
Анна Лушенкова-Фосколо
Как и для других участников, выбор перевода имени стал интригующей задачей, которую текст ставил передо мной как переводчиком. Необычная для французского текста форма имени сразу привлекла мое внимание. Отсутствие диакритического знака над заглавной буквой "Е" (в то время как над остальными гласными знаки в тексте используются, даже если гласные находятся в заглавной позиции) позволило усомниться в том, что имеется в виду старинная форма имени Элен: Élaine.
Причем этот выбор показался мне неслучайным, учитывая американские корни автора со стороны матери, блистательной Джин Сиберг. Перевести имя Elaine в тексте Александра Диего Гари французским Элен было для меня столь же неприемлемо, как если бы имя матери писателя — Jean Seberg — было ошибочно переведено не Джин, а Жан Сиберг.
Я пошла на допустимый компромисс, выбрав из нескольких существующих орфографий имени Elaine в русском языке ту, что наиболее явно отсылает к французскому аналогу имени — Элейн (вместо другого возможного варианта Илейн).
Карина Вотинцева-Ли
Я не переводчик по профессии, несмотря на то, что доводилось переводить. Дилетант, из тех, кто интересуется переводом, поэтому за перевод взялась с большой опаской. Не хочу повторяться, я согласна со всем, что написали конкурсанты о трудности предложенного отрывка, оторванного от контекста, о необходимости погружения в мысли и чувства героини, чтобы донести их до читателя.
Действительно, задача не из легких. Но мне хотелось бы сказать другое: если это замечательное начинание будет продолжено, ни в коем случае нельзя снижать планку. Бесспорный текст скучен, если не для чтения, то для перевода уж точно. Огромное спасибо организаторам конкурса за столь трудный и столь «вкусный» перевод, и отдельно всем членам жюри за их нелегкий труд.
Диана Ардамацкая
Бывают переводы, которые не могут стать законченным, полноценным текстом без комментариев переводчика, подобно тому, как детские книжки не могут обойтись без картинок. Это касается тех текстов, где переводческое решение опосредовано внешней культурологической информацией, необходимой для расшифровки текста. Эрудиция для переводчика, конечно, очень важна, но предложенный конкурсантам отрывок апеллировал вовсе не к эрудиции, а к языковому чутью и способности воображения, т.е. к тому, что составляет квинтэссенцию переводческого дела. Этот «ребус», эта «загадка» больше всего напоминал мне вопросы из передачи «Что? Где? Когда?», особенность которых состоит в том, что ответ всегда содержится в самом вопросе, и от знатоков требуются не обширные знания, а только сообразительность, остроумие, интеллектуальное чутьё.
Для меня загадки начались с имени главной героини Elaine. Что-то помешало мне перевести его как Элен или Елена (традиционное написание этого имени во французском языке — Hélène), и я рискнула перевести его на английский манер как Элейн. Хотя, конечно, в остальном лексически я стремилась максимально приблизить текст к русскому языку, заменяя слова уже вошедшие в язык, такие как «exorcisme… Dans les mots» (переведено глаголом «заговаривать»); «tics de language» (переведено как «приступы словоизлияний»), «poussées suicidaires» (переведено как «желание покончить с собой»), более привычными для русского человека эквивалентами.
Мучительно давалось и первое предложение: как перевести выражение «quelque semaines plus tard, Elaine perdit l’usage de la parole», учитывая, что именно с него начинается текст, а возможно и книга? Передать «plus tard» словом «спустя» мне показалось неверным, потому что точки отсчёта времени не указано, а в данном варианте акцент ставится именно на событие, предшествующее этим «нескольким неделям» (хотя по мере работы над переводом я всё более склонялась к тому, что речь идёт о разрыве с журналистом, и именно «спустя» несколько недель после этого разрыва Элейн окончательно смолкла). Но всё-таки я решила «запустить» текст с глагола, выбрав вариант «Прошло несколько недель».
Что касается рифмованных пассажей, то здесь я следовала не столько за рифмой, сколько за ритмом, ещё одним, не менее важным компонентом стиха: я перевела «À ses servitudes. À ses habitudes» как «От их условности. От их привычности», сохранив, как мне показалось, размер. Я не буду рассказывать обо всех тех развилках и перепутьях, на которых я оказывалась в процессе перевода, потому что в этом конкурсном отрывке практически каждый шаг был подобен шагу канатоходца, и каждое решение сопровождалось колебаниями и сомнениями, а сомнение, как известно, есть начало мышления.
Анна Балашова
Перевод художественного текста – всегда захватывающее, но вместе с тем невероятно трудное занятие. В случае с отрывком из романа Александра Диего Гари к традиционным сложностям (поиск эквивалента, передача стиля, настроения и т.д.) прибавилась еще одна, и весьма весомая: контекст отрывка был совершенно недоступен. Что же случилось с героиней и отчего она в такой депрессии, каким конкретно ремеслом она занимается, как именно она познакомилась с мужчиной, о котором упоминается в конце? Ответы на эти вопросы были бы очень важны для понимания текста, правильного выбора вариантов. Но, потратив уйму времени на то, чтобы понять, из какого романа взят текст, я не нашла не то что самой книги (даже если бы пришлось ее специально заказывать издалека), но и вообще какого-либо упоминания о том, что А.Д. Гари написал хоть что-то, кроме автобиографической повести, в которой не было ни слова ни о какой Элен. Из чего следовал вывод, что роман, видимо, вообще пока не опубликован. Поняв это и получив подтверждение у организаторов конкурса, я вздохнула с облегчением: можно не пытаться искать конкретный ответ на вопрос «что же все-таки происходит??», а попробовать, в меру своей интуиции, достроить картину, и при переводе сосредоточиться не на фактической адекватности, а на языковой «гладкости» финального текста.
Я так много пишу не о самом переводе, а о том, что было до него, чтобы подчеркнуть важную, на мой взгляд, мысль: до начала основной работы критически важно определить переводческую задачу. От нее зависят все дальнейшие переводческие решения. В данном случае задача наконец-то стала мне ясна: текст должен красиво и убедительно звучать на русском языке, даже если исходные факты мне не открыты – у русского читателя не должно возникать запинок или сомнений.
Итак, немного о самом процессе. Интереснее всего было работать с игрой слов: в первом абзаце есть рифма. У меня не получилось найти полноценные ритмические совпадения, но я, в меру сил, попыталась сохранить звуковое сходство: «servitudes – habitudes – béatitudes» = «скупости – тупости – благости». Пришлось поломать голову над выражением «Les bras m’en tombent». Большинство словарей объясняет его «замереть от изумления, застыть с раскрытым ртом». Несмотря на то, что соблазн обыграть тему «немоты», которая присутствует в таком толковании (ведь и героиня отказалась разговаривать), был велик, я все-таки выбрала менее словарный, но зато более очевидный и подходящий депрессивному настрою текста вариант: «у меня опускаются руки».
Автор щедро применяет приемы синтаксического параллелизма, анафоры, парцелляции. Порой они даже придают тексту чрезмерную драматичность. Но поскольку без контекста судить о реальном масштабе катастрофы сложно, я поверила автору и постаралась сохранить ритм. Здесь, однако, мне сложно объяснить механизм трансформаций. Я просто пыталась сделать так, чтобы текст хорошо звучал по-русски, надеясь на свое переводческое чутье: иногда я сохраняла лишь частичный параллелизм (повтор не всей конструкции, а отдельных членов предложения), кое-где опускала анафоричные элементы, заменяя их на другие тот же параллелизм. В целом, это довольно техническая работа: главное – найти правильное управление глаголов, избежать слишком частых повторов (например, в русском тексте мы не можем все время говорить «она», надо разнообразить либо за счет синонима – Элен, – либо за счет изменения синтаксиса) и т.д.
Сейчас я уже не припомню все тонкости и трудности, поскольку перевод – это живой процесс. Иногда на выходе сложно бывает вспомнить, что именно навело меня на решение выбрать тот или иной вариант. Но что важно в конце? Посмотреть на текст, как на единое целое. Проверить, нет ли логических и стилевых противоречий, не выбивается ли что-то из общего строя.
И конечно, самое главное – хорошенько вычитать текст перед сдачей. Я воспользовалась помощью друзей, далеких от перевода, но придирчивых в плане русского языка. Попросила их прочитать текст и сказать, что их смущает, за что цепляется взгляд. Таким приемом я пользуюсь всегда: у друзей «незамыленный» взгляд, им лучше видно, что нарушает гармонию. И в этот раз такая проверка оказалась полезна: несколько важных исправлений я сделала.
Как известно, перевод, как и ремонт, нельзя закончить, но можно прекратить. Ведь поиск идеального варианта можно вести бесконечно. Я очень рада, что благодаря конкурсу я почувствовала настоящий переводческий азарт. Несмотря на некоторые мои вопросы к художественной составляющей текста, я начала сопереживать героине. Теперь мне очень интересно было бы узнать, как сложится ее судьба. Еще интереснее узнать, как справились другие участники с трудными для меня местами. И конечно я бы очень хотела получить обратную связь, если не конкретно по моему переводу, то хотя бы в обобщенном виде: какие ошибки чаще всего встречались, какие были удачные варианты. В целом, работа над конкурсным текстом была интересной и увлекательной, я не только приобрела новый опыт, но и получила большое удовольствие от захватывающего дела.
Евгений Лебедев
Текст, данный для перевода, был достаточно труден для начинающих переводчиков, в частности, для меня. Я ещё учусь в школе, и это, так сказать, первый опыт. В данном тексте нужно было проникнуть в его суть, а не представлять дословный перевод. Переживания героини были сначала не совсем ясны, но через несколько дней после начала моих исканий я понял суть. Интересно было также познакомиться с новым для себя писателем — Диего Гари. В общем, текст для перевода был интересен и увлекателен.
Полина Акимова
На самом деле это моя первая работа подобного уровня. Нет, я и раньше переводила, но это были в основном школьные задания или сказки для моего племянника, что, естественно, не идет ни в какое сравнение с этим отрывком.
Текст очень непростой. И даже не потому, что само по себе тяжело переводить часть текста, взятую из целого. Для меня было непросто работать именно с настроением героини, с ее чувствами и переживаниями. Не всегда легко передать, что чувствует другой человек, а уж персонаж, придуманный неким автором, и подавно. Важно было настроиться на волну героини и точно описать ее «внутренний климат». Работая над переводом, я в очередной раз поняла, насколько богат русский язык синонимами и различными оборотами, без которых литературный перевод был бы в принципе невозможен.
Екатерина Дроворуб
Участие в этом конкурсе стало для меня по-настоящему сложным профессиональным испытанием. Я всегда хотела попробовать себя в этом виде перевода, и работа над конкурсным заданием позволила мне ощутить все трудности художественного перевода. Имея лишь отрывок любого текста, а особенного художественного произведения, непросто сделать хороший во всех отношениях, понятный, несмотря на его оторванность от контекста, перевод. В этом я убедилась.
Нелегко и сделать выбор в пользу того или иного варианта перевода. Как известно, одного единственно-правильного варианта перевода не существует, но понимая свою переводческую задачу, было безумно трудно выбрать самое точное, подходящее по смыслу и стилистическому оттенку слово или выражение. И здесь сталкиваешься с вечной проблемой переводчика: что ставить во главе – форму и содержание оригинала, намерение автора или все же адресанта? Нужно было учесть все пункты, чтобы результат отвечал хотя бы частично всем параметрам адекватного и эквивалентного перевода.
Честно признаться, я работала над переводом пару недель, и каждый день, перечитывая его, я вносила правки, заменяя слова, чередуя последовательность членов предложения и изменяя структуру самих предложений. Не могу не отметить и помощь в этом моих верных друзей, на которых как на непосредственных реципиентах перевода я «испытывала» написанный мною русский текст. Мне кажется, что исходный текст такой яркий в плане стилистических приемов, что вносить эти правки можно было бы бесконечно, не прекращая поиск самого меткого варианта, отражающего настроение отрывка.
По началу, я хотела сохранить синтаксические особенности оригинала с его многочисленными средствами выразительности (в том числе повторениями, риторическими вопросами, парцелляциями). В итоге, я решила адаптировать текст перевода для русскоязычного читателя, объединяя короткие предложения или, напротив, дробя трудные для восприятия длинные предложения. Старалась адаптировать и лексику, сохраняя присущую русскому языку сочетаемость. Работая над конкурсным переводом, я получила очень интересный и полезный опыт. Это работа меня вдохновила. Кто-то из участников конкурса назвал этот текст «головоломкой». Что ж, здесь было над чем поломать голову.
Марианна Каменская
Конкурс переводов как таковой мне очень симпатичен, потому что это, по-моему, прямая противоположность школьного экзамена по математике. Чем меньше сходятся результаты у разных людей – тем интересней и приятней. Вместо школьно-тестового «вот чёрт, у всех 8, а у меня 108, у меня по-другому, и это плохо» получается «у всех по-другому, как здорово». И тут никак не спишешь, как переводчика обвинить в списывании, когда речь изначально идёт о работе с уже существующим текстом. И, конечно, шпаргалки, вместо малюток-бумажек в неожиданных иногда местах – словари (чем больше, тем лучше!), книжки, энциклопедии, да всё что угодно, лишь бы получилось. Сдав алгебру, выдыхаешь и больше не думаешь о клетчатых страничках, а вот переводы – перечитываешь (ну, не сразу!), исправляешь, любишь или не любишь.
Писать такое эссе по итогам работы немного грустно, уже достаточно времени прошло, чтобы объективно посмотреть на написанное и добавить-исправить-вычеркнуть. С другой стороны – почему бы и нет, версия финальная только для жюри, текст-то остаётся твоим. И потом – один из приятных аспектов именно этого конкурса – окончательную «отгадку» (не как перевести, как правильней выразить, а какие-то более конкретные детали, которые описываются общим «что он хотел сказать») можно узнать только в одном случае – прочитав произведение целиком.
Текст Гари-младшего тяжкий, очень. Непонятно было, как быть с необычным синтаксисом, метафора на метафоре, всякие устойчивые выражения, которые автор как будто разбирает до буквальности, а потом собирает заново и совсем по-новому (одно les bras m´en tombent чего стоит). Как передать индивидуальный стиль автора? Французский текст, если читать вслух, звучит чудесно: ритм, анафоры, даже иногда рифма. Пришлось и русский самой себе в голос – понятно, что так же звучать не будет, но критерий был – чтобы тоже было хоть немножко красиво, при всей кажущейся его несерьёзности.
Всегда страшно увлечься, а с таким отрывком тем более, он очень поэтический, это даёт простор для интерпретаций. Я, например, повторила в первом абзаце слово «бессильны», ещё и разделив на слоги. Потом подумала – а не слишком ли? Хотя будь моя воля, разделила бы и на буквы, чтобы показать читателю графически как исчезают слова, слоги, буквы и звуки. Конечно, без контекста нелегко, но зато как захватывающе – чем болеет героиня, что с ней случилось, кто этот загадочный журналист, а главное – что за картины и скульптуры (и скульптуры ли). Ужасно хочется прочесть книжку целиком и, по правде говоря, перевести.
Мария Осипова
Сложность конкурсного задания для меня лично определялась двумя факторами. Во-первых, в процессе работы над текстом сильно сказывалось отсутствие у меня опыта художественного перевода. Вопросы всплывали один за другим, заставляя думать, что я взялась за неподъемную для себя громаду. Например, как бы поступил на моем месте опытный переводчик: объединил бы отрывок об отказе от речи ("Elaine renonçait à la parole. À ses servitudes. <…> À ceux dont on héрите. Dont on n'arrive pas à se débarrasser") в несколько предложений, чтобы фразы читались легче и звучали более "по-русски"? Или же парцелляция в данном случае — это яркая особенность авторского стиля, которую необходимо передать точь-в-точь?
Работа над отрывком часто напомнила головоломку "Дженга", ту, в которой игроки по очереди вынимают блоки из деревянной башенки. Как башня грозилась упасть при каждом неосторожном движении, так и текст перевода раскачивало туда-сюда при каждом неловко или неуместно вставленном слове. До каких пор позволительно переиначивать авторский текст в угоду читателю, для облегчения восприятия на русском языке? Не нанесет ли это урон эквивалентности перевода?
Во-вторых, подчас тяжело было ухватить саму логику повествования. Осталось неясным, что все-таки произошло с бедной Элен. Как связана живопись с ее мировосприятием и почему она прекратила ею заниматься? Вероятнее всего, как уже было упомянуто много раз в отзывах, все дело в отсутствии контекста. В целом, отрывок оказался настоящим крепким орешком. Пришлось основательно поломать голову, прежде чем расщелкать его и ощутить чувство удовлетворения от проделанной работы.
Анна Лушенкова-Фосколо (2)
Кто бы мог подумать, что однажды мне выпадет шанс пережить опыт, который объединит многое из того, что я люблю: перевод с французского на русский и работу над текстом, генезис которого отсылает к знаковым для меня именам.
Ромен Гари. Это имя отзывается во мне россыпью золотистых шариков мимоз и звонкими "ажаризмами". В нем слышатся отзвуки призыва к Сопротивлению, чародейский смех и щемящая грусть. Александр Диего Гари. Его сын. Сколько раз приходила мне мысль о том, как много выпало на его долю в таком юном возрасте. Родившись у незаурядной, магической пары, пережить их расставание, а затем и столь преждевременную смерть каждого из родителей.
Александр Диего Гари стал писателем. Посвящение конкурса столетию со дня рождения его отца – трогательное проявление сыновней любви. Как не вспомнить силу проявления такой любви в «Обещании на рассвете»! Символично и то, что именно моя мама, зная мою страсть к переводу и к изучению творчества Ромена Гари, первой обратила мое внимание на объявление о конкурсе. Несколько страниц успевают сказать о многом, о падении, о надежде на возрождение, о животворящей силе творчества и любви. Текст живет, а вместе с ним оживает и память об отце автора.
Ася Петрова
Сама идея конкурса литературного перевода кажется мне замечательной. Подобное мероприятие позволяет создать и укрепить связи внутри сообщества, подчеркнуть ценность, важность мастерства и профессионализма в отнюдь не популярном сегодня деле художественного перевода и, наконец, дарит нам шанс в очередной раз потренироваться.
Сложны литературные конкурсы в основном для жюри, ведь выбор победителей в любом случае оказывается совершенно субъективным. Переводчикам Елене Баевской и Марине Бендет, а также другим членам жюри, предложили проверить – работает ли художественный текст. Мой учитель перевода Михаил Яснов всегда говорил: «Главное – русский язык, но переведенный текст всё равно должен быть немножко странным». В том-то вся и проблема – в золотой середине, которой никак не достичь.
Конечно, текст Гари-сына лишает переводчика априори возможности получить на выходе золотую середину. Не потому что он художественная его ценность сомнительна, а потому что мы не имеем контекста, а значит, многого не в состоянии понять, интерпретируем «пальцем в небо», зачастую не видим картинки и не до конца осознаем, к чему же в итоге приходит главная героиня. Головоломка, однако, вызывает интерес. Наверное, тем и удивительна работа переводчика, что практически любой текст переводить любопытно и над любым текстом трудиться можно бесконечно.
Надежда Третьякова
Всем хорошо известна история покладистого хамелеона. Его кладут на зелёный ковёр, и он становится зелёным. Его перекладывают на красный ковёр, и он становится красным... Когда же его положили на шотландский ковёр, бедняга хамелеон испустил дух. (Ромен Гари)
Принимаясь за перевод, я зачастую чувствую себя таким хамелеоном. С помощью перевода всегда хочется передать малейшие оттенки оригинального текста, но каждый раз приходится мириться с тем, что по большому счёту это невозможно. Иногда можно думать о переводе одной фразы днями напролёт, иной раз обилие вариантов напоминает тот самый шотландский ковёр.
Каждый переводчик знает, насколько важен контекст. Конечно, задача участников осложнялась в первую очередь тем, что им был предложен лишь отрывок произведения. Но в этом и заключался сам интерес: участникам была предоставлена свобода домыслить всю историю. Поначалу казалось, что без ответов на эти вопросы перевод практически невыполним. Но, перечитывая текст снова и снова, я стала выстраивать всё более чёткую картину, и на первый план вышла иная сложность: как сохранить своеобразный стиль автора? В своём произведении Диего Гари часто использует короткие фразы, задающие тексту особенный ритм. «À ses servitudes. À ses habitudes. À ses tics de langage. À ses béatitudes.» - местами текст похож скорее на стихотворение, чем на прозу, и мне очень хотелось сохранить эту случайную рифму в переводе.
Необходимо попасть «в яблочко». Читатель не задумывается о трудностях перевода, и поэтому на переводчике лежит большая ответственность не бросить тень на самого автора. Особенно хочется отметить то, что интерес к произведению не пропал. Напротив, мне не терпится прочитать книгу от начала до конца и узнать, верны ли были мои догадки.
Мария Рябцева
Передо мной страница французского текста и пять месяцев срока. С чего начать? Прямо с первой фразы? С самого лёгкого места? Или с конца к началу, как учили в университете чистоговорки?..
Ни одним способом к конкурсному отрывку долго не удавалось подступиться. Текст содержал опыт переживания такой силы и такого свойства, что топорно-буквальный подстрочник пришлось отвергнуть почти сразу в пользу системы Станиславского. Конкурс предложил задачу совершенно новую не только технически, но и чувственно – ибо лишь неподдельное прожитие отрывка могло определить меру допустимой переводческой свободы.
Святая святых переводчика – контекст – сведён к минимуму. Что же всё-таки произошло? Потеря близкого человека? Болезненный разрыв? Творческий кризис? Героиня, Элен, видимо, художница и/или ювелир. Реальные факты и плоды душевного расстройства переплетены настолько тесно, что единственной путеводной нитью остаются ритм и тембр, заданные первым абзацем. Работая над текстом, я не могла не вспомнить о методе венгерского художника Ласло де Ломбоша, который рекомендовал начинать рисование портрета с глаз и уходить от них к периферии, пока сам не удовлетворишься своей работой.
Удалось ли найти адекватные средства выразительности на русском языке; оправдались ли попытки передать целый оборот одним ёмким словом, рискнуть и отойти от синтаксической структуры оригинала – «дальше от буквы, ближе к смыслу» – судить не мне. Как можно яснее показать сумбур и раздрай в душе героини – парадоксальная сверхзадача, которую я постаралась решить не только как конкурсант, но прежде всего для расширения собственного профессионального горизонта.
